Г. Благовъ нанималъ огромный и прекрасный домъ одного турецкаго бея. На обширномъ зеленомъ дворѣ, окруженный высокою толстою и древнею стѣной, по которой какъ бы деревьями разрастался темный и величественный плющъ, этотъ домъ показался мнѣ царскимъ жилищемъ. Широкая новая галлерея, вся въ стеклахъ, два изящныхъ выступа съ комнатами по бокамъ, лѣстница каменная, просторная, на верхній этажъ; мраморными плитами выложенныя нижнія стѣны… За домомъ садъ хорошій.
Внутри было еще лучше; на этотъ разъ мнѣ пришлось видѣть только канцелярію, въ которой, несмотря на праздничный день, занимался г. Бакѣевъ спѣшными дѣлами.
Увидавъ насъ, г. Бакѣевъ всталъ, пожалъ руку отцу, ласково поклонился мнѣ и предложилъ намъ сѣсть.
Отецъ спросилъ у него, доволенъ ли онъ тѣми статистическими свѣдѣніями, которыя онъ составилъ въ Загорахъ по желанію г. Благова?
— Свѣдѣнія? — спросилъ г. Бакѣевъ, какъ бы разсѣянно. — Извините, я не понимаю. Вы знаете, такое обиліе дѣлъ.
— Тетради, которыя… — сказалъ отецъ.
— Ахъ, да, тетрадки!.. Да!.. Извините, помню, помню. Но что́ дѣлать, я не успѣлъ посмотрѣть. Знаете, управленіе очень трудно… Впрочемъ, я увѣренъ, что ваши свѣдѣнія прекрасны.
На видъ, если хочешь, г. Бакѣевъ былъ еще болѣе консулъ, чѣмъ Благовъ. Очень рослый, полный, хотя и очень еще молодой, онъ при всемъ этомъ былъ и лицомъ чрезвычайно красивъ; еще красивѣе Благова. Глаза его, черные большіе и выразительные, одни уже могли бы украсить и облагородить всякую физіономію. Въ одеждѣ его не было ничего фантастическаго, какъ у Благова; но онъ одѣтъ былъ щегольски и по послѣдней модѣ.
Всѣ движенія Бакѣева были тихи и величественны, какъ у трагическаго актера; и глядѣлъ онъ въ лицо собесѣднику, мнѣ казалось, какъ будто бы несравненно лукавѣе, чѣмъ его начальникъ.
Г. Бакѣевъ угостилъ насъ сигарами и кофе и сказалъ еще, что не прочь отъ скуки провести сегодня день на островѣ вмѣстѣ съ отцомъ и бѣднымъ докторомъ (такъ онъ называлъ Коэвино, — бѣдный! ).