Позднѣе мы отъ того же Бостанджи-Оглу узнали, что г. Бакѣевъ бранилъ его за дурныя свѣдѣнія; мемуаръ разорвалъ, ничего объ этомъ больше не писалъ, и когда огородники пришли опять плакать, онъ ихъ не принялъ, а велѣлъ имъ сказать, что онъ все уже сдѣлалъ, что́ могъ, и никакая сила всѣхъ здѣшнихъ безпорядковъ прекратить не можетъ. Это было, положимъ, очень лестно для отца; но обо всемъ этомъ мы узнали, какъ я сказалъ, гораздо позднѣе; а теперь впечатлѣніе отъ всѣхъ визитовъ консуламъ было для насъ не слишкомъ веселое и ободрительное.
Эллинскій консулъ принялъ насъ, разумѣется, вѣжливо, и до дверей провожалъ, и говорилъ о долгѣ своемъ относительно греческихъ подданныхъ; но сознался, что защищать ихъ интересы въ Турціи иногда очень трудно державѣ слабой и туркамъ недружественной. Англичанинъ, несмотря на старое знакомство свое съ отцомъ, насмѣшливо отказалъ ему въ помощи.
Французъ принялъ его какъ простого носильщика или лодочника, не посадилъ и руки не подалъ. Обѣщалъ все, не зная даже въ чемъ дѣло. Можно ли ему вѣрить?
Русскаго управляющаго отецъ, вопреки своей обычной осторожности, некстати огорчилъ и оскорбилъ, увлекшись на минуту своимъ старымъ расположеніемъ къ русскимъ чиновникамъ, желаніемъ своимъ видѣть ихъ всегда толковыми и знающими.
Простившись съ г. Бакѣевымъ, мы поспѣшили къ доктору, который ждалъ насъ уже давно и сердился, собираясь на островъ. Г. Бакѣевъ, недовольный отцомъ, даже не сказалъ ему: «До свиданія, на островѣ», когда мы прощались.
Онъ едва кивнулъ ему головой, а я, несчастный, успѣлъ поклониться только спинѣ его.
Досадно и грустно.
Тѣмъ болѣе досадно, что наканунѣ пріѣхалъ въ Янину съ Дуная одинъ еврей и сказалъ, что въ Тульчѣ русское консульство, непремѣнно и скоро откроется. Какъ бы кстати было, если бы здѣшніе русскіе чиновники послали бы хорошее рекомендательное письмо тульчинскому консулу для того, чтобъ онъ могъ поддерживать дядю противъ Петраки-бея.
Не досадно ли!
Блестящій серебромъ и золотомъ кавассъ-баши Маноли, бряцая доспѣхами, выскочилъ къ намъ, когда мы спустились въ нижиія сѣни консульства. Онъ не могъ покойно слышать въ сѣняхъ никакого движенія, и ни одинъ кавассъ, ни одинъ слуга не поспѣвалъ прежде него выбѣжать изъ кавасской комнаты, чтобы взглянуть, что́ дѣлается, чтобы вытянуться и сдѣлать честь пашѣ или иностранному агенту, когда они посѣщали русскихъ; сказать два-три любезныхъ слова другимъ посѣтителямъ, пониже, подать піастръ нищему по приказанію консула или усмирить какого-нибудь буяна.