— Здоровъ. Хорошо. Благодарю!
Если бы ты могъ видѣть, что́ сталось съ докторомъ, когда Исаакидесъ обратился къ нему вдругъ съ такимъ ироническимъ вопросомъ. Онъ вздрогнулъ, и черные глаза его заблистали…
— Что́ я думаю? что́ я думаю объ этомъ? Ха! ха! ха! Я думаю, что турки хорошо дѣлали, обращаясь съ греками жестоко… да! они прекрасно дѣлали! О, о, о! Вы были лучше тогда, когда надъ вами висѣлъ всегда Дамокловъ мечъ… Тогда вы были идеальнѣе, теперь вы низкіе торгаши, вы мошенники…
— Докторъ, прошу васъ, успокойтесь и умѣрьте ваши выраженія, — замѣтилъ ему г. Бакѣевъ серьезно.
— Нѣтъ! нѣтъ! я не умѣряю ихъ! — воскликнулъ докторъ, вставая и принимая угрожающій видъ. — Греки были лучше, когда надъ ними висѣлъ Дамокловъ мечъ…
— Постой, докторъ, — сказалъ ему отецъ, стараясь взять его за руку.
— Нѣтъ, — кричалъ Коэвино, отстраняя отца. — Нѣтъ! Греки были лучше, когда надъ ними висѣлъ Дамокловъ мечъ мусульманскаго гнѣва! А теперь? Теперь вы что́? Вы ничтожные искатели вещественныхъ интересовъ. У васъ нѣтъ рыцарскаго воспитанія въ прошедшемъ… У васъ не было Байардовъ и Рогановъ…у васъ нѣтъ ни романтической чистоты, ни изящныхъ пороковъ… да! вы всѣ купцы, разносчики, продавцы бубликовъ, носильщики, сапожники, мерзавцы!.. Вамъ былъ полезенъ ужасъ; ваши чувства тогда были отъ страха идеальнѣе… у васъ тогда по крайней мѣрѣ было глубоко православное чувство… Вы за церковь, за Христа въ старину отдавали жизнь… Я матеріалистъ, я можетъ быть атеистъ, но я понимаю высоту христіанства… а теперь, когда турки перестали васъ бить и рѣзать, вы уже не строите монастырей; вы строите ваши національныя школы, гдѣ оборванный оселъ-учитель (дуракъ! дуракъ!) кричитъ: «Эллада! Эллада!» Вы теперь не вѣруете, вы не бѣжите въ пустыню, не молитесь, рыдая… нѣтъ! вы лжете, обманываете, торгуете… вы какъ жиды грабите процентами турокъ, которые гораздо лучше, благороднѣе васъ… Вы…
— Докторъ, — перебилъ Исаакидесъ краснѣя, — вы гордитесь вашимъ воспитаніемъ… будьте-ка вѣжливѣе…
— Зачѣмъ? съ кѣмъ? противъ кого? — возразилъ Коэвино внѣ себя: — Противъ тебя, несчастный… тебя! тебя!.. ты первый фальшивыми расписками и незаконными процентами ограбить хочешь бѣднаго Шерифъ-бея, которому ты не достоинъ развязать ремень на обуви…
Исаакидесъ поблѣднѣлъ… и всѣ смутились крѣпко, слыша это; отецъ мой въ отчаяніи схватилъ себя за голову руками…