Безъ доктора всѣ стали скучнѣе.
Г. Бакѣевъ, узнавъ отъ меня, что Коэвино ужъ далеко отплылъ отъ берега, презрительно пожалъ плечами и, обратившись къ отцу моему, сказалъ:
— Безумный и нестерпимый человѣкъ. Я всегда дивлюсь г. Благову, какъ онъ можетъ проводить съ нимъ такъ часто цѣлые вечера. Я очень радъ, что онъ убрался. Пусть играетъ музыка!
Но музыка не оживила никого. Самъ Бакѣевъ задумчиво молчалъ. Чувалиди говорилъ о какихъ-то дѣлахъ съ Бостанджи-Оглу. Исаакидесъ опять отвелъ отца моего въ сторону и шепталъ съ нимъ…
Мнѣ стало сперва жалко доктора, надъ которымъ всѣ смѣялись, потомъ грустно, а потомъ и страшно…
Я сѣлъ за монастыремъ на камнѣ и смотрѣлъ, какъ заходило солнце за гору, по ту сторону города, какъ темнѣло широкое озеро, въ которомъ утопили турки молодыхъ архонтиссъ и несчастную параману… Ахъ! горько! горько жить на этомъ свѣтѣ!..
Все темнѣло и темнѣло… Музыка умолкла. Г. Бакѣевъ приказалъ готовиться къ отъѣзду.
Ударили съ крѣпости противъ насъ пушки… На минаретахъ въ городѣ загорѣлись плошки… Я вспомнилъ, что у турокъ начался Рамазанъ.
— Когда бы скорѣй домой, въ теплое и тихое жилище… Отчего такъ грустно мнѣ и страшно… отчего — не знаю!
Я бросился поспѣшно за г. Бакѣевымъ, чтобы не отставать отъ него и быть подъ его покровительствомъ.