Смотрите, думалъ я, отчего жъ онъ гребетъ медленнѣе? Отчего это? Боже, спаси Ты насъ! Боже, спаси насъ!
Помолчавъ отецъ мой еще спросилъ:
— Осмѣлюсь обезпокоить васъ, ваше благородіе; вы никакой записки не получали отъ господина Благова изъ Загоръ обо мнѣ?
— Записку? Записку объ васъ? Записка была и было что-то тамъ, кажется, и объ васъ… подъ конецъ… двѣ строки… Не помню… У г. Благова отвратительный почеркъ, и я, признаюсь, не слишкомъ трудился все разбирать. Довольно мнѣ и той скуки, что по обязанности долженъ разбирать его скверный почеркъ на казенныхъ бумагахъ… Вы какъ находите Янину? Не правда ли прескверный городишка… Тоска!
— Конечно, городъ не европейскій, — отвѣчалъ отецъ мой.
— Еще бы! Какая тутъ Европа!.. Это такая скука, такое варварство! У меня нервы разстроены отъ одной мостовой здѣшней.
Отецъ не отвѣчалъ. Все опять стихло… Вода кругомъ чернѣла; лодочникъ медленно гребъ; а я опять молился.
Наконецъ низменный берегъ близко. Воскликнувъ мысленно: «Слава Тебѣ Боже, слава Тебѣ!» я выскочилъ вслѣдъ за г. Бакѣевымъ, не дожидаясь отца. Отецъ за мною…
Вдругъ, въ эту самую минуту, человѣкъ шесть или семь турецкихъ солдатъ съ чаушемъ явились предъ нами изъ мрака съ ружьями на плечахъ.
— Ясакъ41! — грозно воскликнулъ чаушъ, толкая въ грудь отца: — Назадъ, назадъ… Запрещено изъ острова по захожденіи солнца. Ясакъ, говорятъ тебѣ! — повторилъ онъ, прогоняя отца къ водѣ.