— Да, отецъ, — сказалъ я, — много мы видѣли. А ты не огорченъ ли, отецъ?
— Нѣтъ, сынокъ мой, нѣтъ. Съ Божьей помощью все будетъ хорошо. Бакѣевъ, я вижу, не сердится на меня.
— А знаешь, отецъ, — сказалъ я еще, — ты, не знаю, какъ объ этомъ думаешь… А я думаю, что Бакѣевъ Благова не любитъ. Все онъ какъ будто не радъ, когда ты о Благовѣ ему говоришь.
— Вотъ ты какой хитрый, — отвѣчалъ мнѣ отецъ смѣясь. — Несториди нашъ бѣдный порадовался бы на это. Сказано: грекъ, да еще загорскій.
— А послушай, отецъ, какъ ты скажешь, а вѣдь величія дипломатическаго у Бакѣева больше, чѣмъ у Благова. Ростъ какой…
Отецъ засмѣялся опять.
— Плоть сильна, но духъ немощенъ у него, — сказалъ онъ. — Ты смотри только объ этомъ никому не говори, дитя мое. Я тебѣ скажу, что русскому чиновнику не надо бы и кавассовъ ждать, а самому бы чауша этого сегодня крѣпко ударить… Я думаю, Благовъ хоть и раздушенный какъ барышня, а сдѣлалъ бы такъ. Я слышалъ о немъ уже такія дѣла. Только все-таки намъ по городу смѣяться надъ русскими чиновниками не слѣдуетъ. И ты смотри, исторію эту для г. Бакѣева выгоднѣе разсказывай. Русскіе всѣ, каковы бы они ни были, наши первые благодѣтели. А ума и мужества не всѣмъ удѣлилъ Богъ въ одной мѣрѣ. Покойной ночи тебѣ, сынокъ. Бѣдному этому чаушу, я думаю, завтра будетъ худо. Судьба, все судьба… А ты помолись Богу и спи спокойно, дитя мое.
Я помолился, поблагодарилъ Бога за спасеніе отъ воды и отъ турокъ, снялъ съ отца сапоги и платье и мирно уснулъ.
IX.
На другой день вѣсть о томъ, что турки оскорбили управляющаго русскимъ консульствомъ, разнеслась по всему городу.