— Надѣньте мигре или коричневый жакетонъ.
— А какъ ты думаешь? А? Или мигре?..
— Въ жакетонѣ вы моложе, въ мигре серьезнѣе, — отвѣчала Гайдуша.
— А! жакетонъ! жакетонъ! Я сегодня хочу быть моложе. Великій Дантъ сказалъ. Ты помнишь, Гайдуша, тотъ великій, великій итальянскій поэтъ, который объ адѣ писалъ: Lasciate ogni speranza. Помнишь? Давай жакетъ… А! а! а! молодость — весна жизни. Учись, Одиссей, по-итальянски, непремѣнно учись.
Если случался поутру при этомъ какой-нибудь знакомый или пріятель, докторъ начиналъ безконечные споры объ астрономіи, религіи, любви, поэзіи (менѣе всего онъ любилъ говорить о политикѣ). И въ это время, когда онъ чесался, помадился, глядѣлся въ зеркало или говорилъ то о разстояніи земли отъ солнца, то объ Уголино, грызущемъ въ аду голову врага своего, въ это время никакая сила не могла вызвать его къ больнымъ изъ дома.
Разъ одинъ богатый албанскій бей изъ дикой и воинственной Чамурьи пріѣхалъ лѣчить сына въ Янину. Онъ вошелъ къ доктору весь въ золотѣ, въ оружіи и гордо потребовалъ, кладя на столъ десять англійскихъ золотыхъ, чтобы Коэвино сейчасъ же спѣшилъ къ нему на домъ.
Это было поутру, и проборъ доктора еще былъ не пробранъ.
— Я! я! спѣшить?.. Я? — воскликнулъ онъ; швырнулъ все золото передъ беемъ на полъ, ушелъ и заперся въ спальнѣ.
Гордый бей, привыкшій повелѣвать въ Чамурьѣ, удивился, что грекъ не хочетъ денегъ; но медицинская слава Коэвино была велика въ городѣ, и онъ рѣшился ждать въ гостиной, пока докторъ одѣнется и соблаговолитъ выйти.
Въ это утро, возвращаясь изъ русскаго консульства уже довольно поздно, я засталъ Коэвино еще въ халатѣ и фескѣ.