— Такъ и сдѣлано уже, — сказалъ г. Бакѣевъ.
Когда отецъ ушелъ въ Порту, г. Бакѣевъ, довольно веселый, сошелъ къ намъ внизъ, въ канцелярію, любезно поздоровался со мною и велѣлъ позвать турчанку.
— Только ради Бога, — сказалъ онъ, — чтобъ она мои нервы пощадила и не выла много.
Мы уговорили старушку не кричать и привели ее въ канцелярію.
Г. Бакѣевъ принялъ ее величественно, но благосклонно, и сказалъ ей:
— Вашъ сынъ не такъ виноватъ, какъ его полковникъ. Будьте покойны, я сумѣю наказать полковника и защитить вашего сына. Идите.
— Эффенди мой… — закричала было мать, — Я скажу тебѣ, эффенди мой…
— Идите! — сказалъ ей твердо г. Бакѣевъ, и когда мы вышли, онъ почти упалъ на диванъ восклицая:
— Однако, какіе тутъ нужны воловьи нервы. Порядочный человѣкъ можетъ ли здѣсь долго дышать!
Бостанджи-Оглу молчалъ, а я даже и сѣсть не смѣлъ безъ приглашенія и, почтительно сложивъ спереди руки, стоялъ въ углу. Хотя и самъ отецъ отозвался о немъ и вчера и прежде еще не совсѣмъ выгодно, я все еще никакъ не могъ понять, въ чемъ дѣло… Почему и чѣмъ онъ неспособнѣе или хуже Благова? Благовъ былъ веселѣе, правда, со мною любезнѣе и съ отцомъ; но зато этотъ дипломатичнѣе, величавѣе, строже.