Помолчавъ онъ спросилъ:
— Скажите, Бостанджи-Оглу, не цѣла ли у васъ та записка г. Благова, которую онъ прислалъ мнѣ изъ Загоръ?.. У меня ея нѣтъ… Тамъ что-то есть о г. Полихроніадесѣ. А… вы, молодой человѣкъ, все еще стоите? Я и не замѣтилъ. Стыдитесь, сядьте! Что́ это за гнусное рабство. Нынче не та эпоха… Записка? Гдѣ же записка?
Бостанджи-Оглу тотчасъ же отыскалъ въ бумагахъ записку. Бакѣевъ началъ читать ее, пожимая плечами и презрительно приговаривая:
— Конечно, конечно!.. Кто же будетъ разбирать эти іероглифы? Это просто невѣжливо такъ писать ко мнѣ. Начальству онъ такъ не пишетъ. Вотъ онъ что́ пишетъ подъ конецъ, вотъ объ отцѣ его… «Полихроніадесъ человѣкъ… Человѣкъ опытный… Рекомендую… знаніе страны… умъ…» А подъ самый конецъ ужасно написано… «Если онъ пріѣдетъ въ Янину безъ меня съ сыномъ, отведите имъ одну или двѣ комнаты въ домѣ и вообще устройте, чтобъ имъ было хорошо!» Вотъ я этого тогда и не разобралъ, даже вниманія не обратилъ, признаюсь… Жаль, очень жаль.
Такъ мы узнали, что не г. Благовъ забылъ о своемъ обѣщаніи принять насъ къ себѣ въ домъ, а г. Бакѣевъ не далъ себѣ труда дочитать до конца его записку.
Чрезъ часъ отецъ мой возвратился изъ конака и ушелъ опять съ г. Бакѣевымъ наверхъ.
— Что́ у нихъ за секреты, Одиссей? — спросилъ меня Московъ-Яуды, Бостанджи-Оглу, которому самому хотѣлось быть вторымъ драгоманомъ.
— Я почемъ знаю! — отвѣчалъ я. — Развѣ отецъ станетъ все говорить мнѣ, такому мальчику еще неразумному!
— Лжешь, мошенникъ, знаешь! Когда знаешь, будь другъ какъ другъ и скажи мнѣ. Какія у отца дѣла съ Исаакидесомъ?
Я поклялся, что ничего не слыхалъ. И почувствовалъ тотчасъ же, что поклялся ложно, мысленно просилъ прощенія у Божіей Матери загорскаго параклиса нашего, Широчайшей Небесъ.