Черезъ часъ, дѣйствительно, послышался опять конскій топотъ. Это былъ полковникъ въ сопровожденіи Сабри-бея.
Увѣряю тебя, что мнѣ стало жалко этого турка отъ всей души! Онъ мнѣ показался добрымъ человѣкомъ; высокій, толстый, пожилой уже, тихій. Онъ медленно и опустивъ глаза поднялся мимо всѣхъ насъ на лѣстницу. Мы, конечно, поспѣшили тоже наверхъ, и Бостанджи-Оглу показалъ мнѣ внутреннее окошко въ стѣнѣ, изъ котораго была видна вся большая зала Благова.
Г. Бакѣевъ уже успѣлъ сѣсть величественно, какъ паша, на диванѣ. Онъ едва приподнялся съ него, принимая Сабри-бея и бѣднаго полковника.
Толстый турокъ подошелъ къ нему, по-моему, съ большимъ достоинствомъ, не улыбаясь и не унижаясь, но, приложивъ руку къ сердцу, сказалъ печально и серьезно:
— Pardon, консулосъ-бей, pardon!..
Г. Бакѣевъ тогда попросилъ ихъ обоихъ сѣсть, и Сабри-бей началъ по-французски длинную и цвѣтистую рѣчь о трактатахъ и о взаимной дружбѣ государствъ.
Полковникъ молчалъ.
Сабри-бей прибавилъ подъ конецъ вставая:
— Что касается до чауша, то онъ будетъ лишенъ должности и пробудетъ въ тюрьмѣ столько, сколько вы желаете, г. консулъ. Это приказаніе его превосходительства Рауфъ-паши…
Г. Бакѣевъ отвѣчалъ на это: