Письмо дяди разстроило всю эту радость. Надо ѣхать скорѣе въ Тульчу. Денегъ мало, сынъ не устроенъ, погода вдругъ началась зимняя, дождливая; глаза болѣли, съ семьей не простился, драгоманомъ еще не признанъ! Быть можетъ надо будетъ на Дунаѣ или въ Константинополѣ дать что-нибудь не малое тому или другому лицу. Соперникъ болгаринъ такъ вліятеленъ, такъ богатъ и такъ ловокъ! Быть можетъ даже придется уступить и помириться на половинѣ, заплатить хоть часть небывалаго долга. Что́ теперь дѣлать? что́ предпринять? гдѣ деньги на дорогу занять? кто дастъ? Домъ заложить янинскій или загорскую землю бабушки? Боже! неужели и до этого дойти послѣ столькихъ работъ, трудовъ многолѣтнихъ, лишеній и одиночества на чужбинѣ, вдалекѣ отъ дорогой и доброй жены, отъ дома, отъ родины, отъ сына единственнаго?
— Погибель моя! дитя мое, погибель моя! — говорилъ бѣдный отецъ и, облокотившись на столъ, плакалъ.
А я плакалъ, слушая, еще горче его…
Глаза стали хуже болѣть.
— Ослѣпнешь, отецъ! — говорилъ я ему.
— Ослѣпну, дитя мое, ослѣпну!.. — отвѣчалъ отецъ.
Боже! Боже мой!.. Ни на какой ступени общественной нѣтъ спокойствія людямъ въ этомъ живомъ свѣтѣ… Землю ли ты пашешь, торгуешь ли ты, царствомъ ли правишь — горе ждетъ тебя, какъ дикій звѣрь въ логовищѣ своемъ, чтобы растерзать твое сердце въ куски…
Дай Богъ здоровья хитрецу Чувалиди! Онъ устроилъ тогда дѣла наши.
Каковъ бы онъ ни былъ, какова бы ни была его разбойничья обувь, а я не могъ иногда не благословлять его, видя, какъ онъ скоро осушилъ слезы моего добраго отца…
Позднѣе изъ этого добра вышло худо и намъ и еще больше другимъ. Но развѣ есть добро безъ худа въ этой тщетѣ тщеты, въ которой мы боремся всѣ до гроба!