XI.
Итакъ отецъ разсказалъ Чувалиди все откровенно и подробно: о предложеніяхъ Исаакидеса, о своемъ разговорѣ на лодкѣ съ г. Бакѣевымъ, о драгоманствѣ, о совѣтѣ г. Благова (еще въ Загорахъ) насчетъ русскаго паспорта и уголовнаго суда противъ Петраки-бея и Хахамопуло. На это Чувалиди отвѣчалъ ему такъ:
— Г. Благовъ очень умный молодой человѣкъ и, несмотря на молодость свою, хорошо понимаетъ и страну и свои обязанности; но и онъ можетъ иногда ошибаться. Уголовный судъ — это ошибка. Нѣтъ примѣра, чтобы въ Турціи такого рода тонкіе уголовные процессы рѣшались бы чѣмъ-нибудь. Другое дѣло убійство, грабежъ, драка… Эти преступленія еще судятся… Но я желалъ бы знать, какой это русскій консулъ найдетъ вѣрное средство выиграть въ Турціи уголовную тяжбу противъ Марко-бея, предсѣдателя тиджарета, и его брата, Петраки-бея? Благовъ говоритъ, что будущій тульчинскій консулъ можетъ дѣйствовать посредствомъ ловкости и дружбы съ кади. Но во-первыхъ консула тамъ еще нѣтъ; а во-вторыхъ надо полагать, что турки, за малыми исключеніями, боятся сближаться дружески съ иностранцами; они боятся своего начальства, боятся доносовъ, стыдятся своего незнанія европейскихъ обычаевъ, боятся проговориться… Кади тульчинскій, какъ и всѣ другіе кади и моллы, знаетъ, что они на мѣстѣ долго не остаются. Что́ ему любезность консула, когда Петраки-бей ему взятку дастъ? Онъ спѣшитъ нажиться. Положеніе этихъ людей тоже не легкое. Люди они семейные, привыкли имѣть по нѣскольку женъ. А тутъ переѣзды съ мѣста на мѣсто. Правительство само разорено и въ платежахъ не всегда аккуратно; это не то, что́ Россія или Англія, гдѣ общество стоитъ на прочныхъ основахъ. Жизнь турецкихъ судей и чиновниковъ въ этихъ отношеніяхъ тяжка, страданія турокъ теперь быть можетъ нерѣдко глубже нашихъ, но ими никто не интересуется. Что́ кому за дѣло до бѣдности и разоренія турецкихъ семействъ, до ихъ домашнихъ горестей?.. Войди ты въ жилище кади, ты увидишь опрятность, нѣкоторое изящество, потребность даже роскоши… Какъ же удовлетворить этому? На любезности консуловъ шелковыхъ шубокъ на рысьемъ мѣху тремъ женамъ не сошьешь, черкешенку имъ въ помощницы не купишь. Чубуки съ янтарями и серебряныя чашечки для кофе не заведешь! А Петраки-бей даетъ и на шубку, и на чубукъ, даже на черкешенку… Онъ самъ отыщетъ ему даже эту черкешенку! И турки, мой другъ, люди, и у нихъ есть душа, желанія, нужды и горести! Что́ жъ дѣлать! Вотъ тебѣ и уголовный судъ. Быть драгоманомъ русскимъ? это дѣло другое. Достигни этого, и тогда Исаакидесъ дастъ тебѣ, по крайней мѣрѣ, 200 лиръ золотыхъ, теперь же. Положимъ, дѣло его не совсѣмъ чисто; есть подозрѣніе, что нѣкоторыя расписки украдены имъ у бея. Но тебѣ что́ до этого за дѣло? Ты этого знать не обязанъ. И много ли дѣлъ въ торговомъ судѣ такихъ, чтобъ одинъ былъ чисть, а другой вовсе нечистъ? Мнѣ, какъ предсѣдателю тиджарета, тоже нѣтъ до этого дѣла. Я, конечно, насколько позволяетъ мнѣ законъ, буду защищать бея, ибо консулы завели обычай и въ правомъ, и въ неправомъ дѣлѣ защищать своихъ подданныхъ. На насъ, турецкихъ чиновникахъ, поэтому лежитъ прямая обязанность сколько возможно отстаивать права турецкихъ подданныхъ противъ иностранныхъ. Консулы хвастаются другъ передъ другомъ количествомъ процессовъ, которые они выиграли неправдой. Турція — это для нихъ арена самоуправства и молодечества и больше ничего. Ты знаешь, что дѣлаютъ французскіе консулы? Или лучше сказать, чего только они не дѣлаютъ? Итакъ мнѣ дѣла нѣтъ до вашихъ сдѣлокъ съ Исаакидесомъ; будучи судьей, я свидѣтелемъ быть не могу. Тебя я люблю и вижу твое горе. Возьми деньги съ Исаакидеса, переведи тяжбу съ Шерифъ-беемъ на себя и будь покоенъ. Если Исаакидесъ впослѣдствіи проиграетъ дѣло — ты тѣхъ денегъ не потеряешь, которыя возьмешь съ него въ задатокъ теперь. Не выиграешь лишь той части, которую выдалъ бы тебѣ Исаакидесъ при взысканіи съ бея всего. Что касается до Петраки-бея, то въ соглашеніе съ нимъ не входи и ничего ему не уступай и не плати теперь. Достань себѣ мѣсто русскаго драгомана, возьми 200 лиръ съ Исаакидеса, возьми отпускъ и поѣзжай скорѣй въ Тульчу. Я тебѣ дамъ письмо къ одному жиду, банкиру въ Константинополѣ, которому, я знаю, много долженъ тульчинскій теперешній паша. Онъ приметъ тебя хорошо, и съ рекомендаціей этого жида ты иди къ пашѣ смѣло. Онъ будетъ на твоей сторонѣ, сколько есть силъ. Вотъ тебѣ еще совѣтъ. Въ сношеніе съ Петраки не входи, а если будетъ очень трудно, дай Марко-бею, его брату, предсѣдателю тиджарета, хорошую взятку. Это все-таки облегченіе.
Когда Чувалиди это сказалъ, отецъ мой говорилъ, что онъ вскочилъ отъ изумленія на диванѣ.
— Какъ брату родному противъ брата дать взятку? Но вѣдь они не въ ссорѣ, и всѣ дѣла у нихъ вмѣстѣ?
А Чувалиди, сказывалъ отецъ, какъ демонъ улыбался и смотрѣлъ на него…
— Дай взятку Марко-бею, — повторилъ онъ, — не очень большую; лиръ тридцать, сорокъ, не самъ, а черезъ кого-нибудь, для того чтобы дали тебѣ честное слово хоть годъ одинъ тебя не трогать и дать тебѣ поправиться. Надо поставить и себя на ихъ мѣсто. Они не въ ссорѣ между собой, ты говоришь? Тѣмъ лучше. Они посовѣтуются между собою по-братски. Жить у нихъ есть чѣмъ, слава Богу. Зачѣмъ же имъ спѣшить? Какая выгода? «Вотъ, скажутъ они про тебя, дуракъ, еще платитъ сверхъ того, что́ мы съ него послѣ возьмемъ!» Подумаютъ и о томъ, что ты русскій драгоманъ теперь и что теперь съ тобой труднѣе бороться. А ты дай взятку, братья подѣлятся быть можетъ, ты же отдохни и пріѣзжай сюда назадъ. Все легче такъ, чѣмъ итти на соглашеніе; за что́ же? Меньше 500 лиръ они не возьмутъ.
Такими рѣчами этотъ хитрецъ нашъ загорскій оживилъ, воскресилъ отца.
Отецъ обнималъ его, а Чувалиди былъ самъ очень тронутъ и говорилъ: «Что́ жъ дѣлать, другъ! свѣтъ такой!»
Теперь затрудненіе главное было за г. Бакѣевымъ. Отецъ попросилъ было доктора итти къ нему и помириться для его пользы. Но докторъ затопалъ, закричалъ: «Нѣтъ, никогда, никогда! Бакѣевъ слишкомъ ничтоженъ, чтобы я могъ предъ нимъ смириться. Это не Благовъ! Нѣтъ! Никогда».