Самъ старикъ Рауфъ-паша разъ пошутилъ съ дѣвочкой этой. На одномъ турецкомъ пиру Зельха́ по приказанію хозяина подала пашѣ на подносѣ водку. Паша тихонько спросилъ ее: «Ну, какъ идутъ дѣла съ русскимъ?»
Зельха́ отъ ужаса чуть не уронила подносъ; онѣ обѣ съ матерью едва дождались окончанія вечера, до утра проплакали, а поутру пришли въ консульство и закричали:
— Аманъ! аманъ! Мы погибли! Насъ въ далекое изгнаніе пошлютъ!.. Грѣхъ великій у насъ такія дѣла…
Благовъ очень этому смѣялся, и конечно никто танцовщицу и не думалъ тревожить.
Люди, которые знали дѣло близко, увѣряли, что отношенія эти между молодымъ консуломъ и танцовщицей совершенно невинны и чисты. Просто турецкое дитя очень занимаетъ консула новизной рѣчей своихъ, капризовъ и разныхъ ужимокъ. И онъ жалѣетъ ее къ тому же.
Коэвино, напримѣръ, ручался за Благова и клялся, что Благовъ любитъ и жалѣетъ Зельху́ платонически.
— Благовъ веселъ, — говорилъ докторъ, — но очень благороденъ и нравственъ, а Зельха́ слишкомъ молода. Но Благовъ сходенъ со мной, онъ любитъ все оригинальное, выразительное, особенное. О! я увѣренъ, онъ любитъ Зельху́ идеально, за то, что она мусульманка, дика и дерзка и ничего не знаетъ. Онъ говорилъ мнѣ самъ: «Я васъ, Коэвино, люблю, ха! ха! ха! Да! я васъ, Коэвино, люблю за то, что вы безумецъ и оригиналъ»… О! Благовъ! о! мой артистъ… О! мой рыцарь! О! прекрасный Благовъ…
Такъ объяснялъ Коэвино отношенія консула къ молодой турчанкѣ. Такъ было и въ самомъ дѣлѣ, но не всѣ этому вѣрили.
И отецъ мой сказалъ доктору: «Все это хорошо, но не для насъ. Консулы люди большіе и могутъ имѣть свои фантазіи, а я человѣкъ неважный и желаю, чтобы сынъ мой жилъ въ домѣ скромномъ и тихомъ».
Я тогда подумалъ, что отецъ нарочно такъ сказалъ, чтобы вызвать доктора на предложеніе помѣстить меня въ одной изъ нижнихъ комнатъ; но тутъ же убѣдился, что это ошибка. Докторъ дѣйствительно помолчалъ, поморгалъ бровями, поглядѣлъ на насъ въ pinse-nez, еще помолчалъ, а потомъ съ нѣкоторымъ волненіемъ спросилъ: «А у меня нѣсколько времени жить онъ не можетъ?»