Но меня отдавать въ такой шумный и веселый домъ онъ, разумѣется, не желалъ: «Всякому свое мѣсто!» говорилъ онъ.
Особенно одно обстоятельство было ему не по вкусу.
При одной труппѣ янинскихъ цыганъ-музыкантовъ была пожилая танцовщица мусульманка, и у нея была молоденькая дочка Зельха́.
Зельха́ имѣла отъ роду всего четырнадцать лѣть; собой она была то, что́ турки зовутъ назикъ, граціозная, нѣжная, милая. Я ее видѣлъ тогда же и не нашелъ ее красивою: губы у нея были очень толсты и носикъ круглый, какъ у черныхъ арабокъ; глаза только большіе, смѣлые, черные-пречерные. Худа была такъ Зельха́, что ее многіе считали за переодѣтаго мальчика. Думали, что старая танцовщица, не имѣя дочери, на замѣнъ себѣ обучала сьна плясать и сбирать деньги съ тамбуриномъ, разсчитывая, что онъ успѣетъ набрать довольно до тѣхъ поръ, пока возмужаетъ замѣтно.
Другіе говорили, что это ложь и что Зельха́ дѣвушка.
Вотъ эту Зельху́ г. Благовъ очень ласкалъ и баловалъ; это была его любимая танцовщица на всѣхъ вечерахъ и пикникахъ, которые онъ давалъ у себя или за городомъ.
Зельха́ стала скоро нарядна какъ картинка; у нея были голубыя, лиловыя, красныя юбки съ большими цвѣтами и золотою бахромой, курточки шитыя, фески новыя съ голубыми кистями; шея ея была вся убрана австрійскими червонцами и турецкими лирами, и, незадолго до своего отъѣзда въ Загоры, г. Благовъ далъ ей огромную золотую австрійскую монету въ шесть червонцевъ, чтобы носить напереди ожерелья.
Когда у нея спрашивали: «Зельха́, дитя мое, откуда у тебя столько золота на шеѣ?» она отвѣчала: «Мнѣ его отецъ мой московскій далъ».
Молодые греки, которые вмѣстѣ съ ней иногда у Благова плясали, звали ее: «Турецкій червонецъ съ россійской печатью».
Турки въ городѣ тоже смотрѣли на эту дружбу довольно благосклонно и смѣялись.