— Говорятъ тебѣ, я стыжусь… Боже мой! Боже!.. Стыжусь я; море́ Аристидъ мой, стыжусь…
Аристидъ оттолкнулъ меня отъ замка и началъ опять стучаться. Но въ эту минуту я вырвалъ изъ другой руки его фонарь (онъ былъ мой, а не его) и убѣжалъ домой по камнямъ и грязи, преслѣдуемый его проклятіями и бранью.
Я дня три послѣ этого былъ печаленъ, вздыхалъ, молился, твердилъ слова псалма: «Окропиши мя иссопомъ, и очищуся; омыеши мя, и паче снѣга убѣлюся»; уроки даже, которые я всегда вытверживалъ такъ прилежно, и тѣ не давались мнѣ.
Мнѣ казалось, что и отецъ Арсеній, и старушка парамана его, учителя всѣ и на улицѣ всѣ встрѣчные на лицѣ моемъ видятъ душу мою и говорятъ себѣ: «Вотъ онъ, этотъ распутный мальчишка Одиссей, который вчера былъ у блудной Вьены… не подходите къ нему и не пускайте его къ себѣ въ домъ!»
Однако я напрасно тревожился. Никто не говорилъ мнѣ о Вьенѣ, никто даже и не замѣтилъ моего волненія и моей тоски. Отецъ Арсеній не наблюдалъ меня внимательно; у него были иныя заботы. Ему нужно было что-нибудь болѣе ясное, чтобы привлечь все его вниманіе на состояніе моей нравственности. Это ясное не замедлило случиться.
Черезъ мѣсяцъ послѣ моего ночного бѣгства отъ дверей Вьены я встрѣтилъ на улицѣ Джемиля. Я давно у него не былъ, и онъ сталъ звать меня къ себѣ.
У него была привычка довольно мило ласкаться и ломаться, когда онъ кого-нибудь изъ сверстниковъ о чемънибудь просилъ, и расположеніе его ко мнѣ было, кажется, искреннее.
— Пойдемъ ко мнѣ, — говорилъ онъ ласкаясь, — я тебѣ скажу, все у меня есть… Все! все! Табакъ есть, конфеты естъ, варенье изъ вишенъ есть… кофе есть… раки́ есть. Аристидъ придетъ.
Я зашелъ; пришелъ скоро Аристидъ и началъ угощать меня раки́, смѣшанною съ водой, и предлагалъ закусывать сладостями, и самъ пилъ, приговаривая: «Я все думаю о томъ, когда ты человѣкомъ будешь!» Я вьпилъ три стаканчика, мнѣ понравилось; я выпилъ шесть, выпилъ еще и не совсѣмъ пьяный, а не такой, какъ всегда, пошелъ домой.
Дорогой со мной поравнялся старый кавассъ Ставри, поздоровался и спросилъ объ отцѣ моемъ. Я, будучи уже какъ бы внѣ себя, началъ говорить съ нимъ на улицѣ пространно и громко, разсуждая о дѣлахъ, какъ большой и опытный мужъ.