— Да, Ставри ага мой! — сказалъ я важно и небрежно, — да, эффенди мой, въ варварской въ этой странѣ жить трудно хорошему человѣку. Отецъ мой, конечно, какъ ты знаешь, человѣкъ хорошаго общества и состояніе имѣетъ значительное по нашему мѣсту, и въ дружбѣ величайшей состоитъ съ такими важными лицами, какъ господинъ Благовъ и господинъ Бакѣевъ и эллинскій консулъ… Съ докторомъ Коэвино въ родствѣ и въ древнѣйшей пріязни…
— Ну, Коэвино что́! — сказалъ Ставри, — Коэвино дуракъ! Онъ никакихъ порядковъ не хочетъ знать…
Съ этими словами кавассъ хотѣлъ проститься и уйти отъ меня, но я удержалъ его за руку и началъ такъ громко увѣщевать его, чтобъ онъ взялъ въ расчетъ общественное положеніе отца, безпорядки турецкой администраціи и мои собственныя усилія на поприщѣ науки для будущаго благоденствія нашей семьи, — увѣщевалъ его такъ шумно и многозначительно, что прохожіе не разъ оглядывались на насъ и самъ Ставри, понявъ, въ чемъ дѣло, порывался уйти. Много разъ останавливалъ я его почти насильно, увѣряя, что «хотя этотъ свѣтъ и суетный, однако трудиться необходимо» и что «несомнѣнно за грѣхи нашихъ праотцевь великое эллинское племя находится въ томъ жалкомъ положеніи, въ которомъ мы его видимъ теперь…»
— Богъ, все это Богъ! — восклицалъ я, указывая на небо.
— Оставь ты, дитя, теперь имя Божіе, — сказалъ мнѣ наконецъ старый кавассъ. — Поди отдохни. Ты выпилъ, я вижу…
Меня это замѣчаніе нисколько не смутило. Мы были уже у воротъ св. Марины; я опять на минуту удержалъ Ставри и отвѣчалъ ему:
— Это ты правъ, киръ-Ставри. Но, знаешь самъ, выпить съ друзьями не грѣхъ… И Псалмопѣвецъ сказалъ: «Вино веселитъ сердце человѣческое, и хлѣбъ сердце человѣческое укрѣпитъ…»
Ставри, наконецъ, вырвался у меня, а я взошелъ шумно на дворъ, напѣвая одну насмѣшливую пѣсенку про янинскую дѣвицу, которая когда-то съ раннихъ лѣтъ, «проклятая», постриглась въ монахини и хотѣла жить свято, «въ рясѣ и съ четками», у церкви св. Марины, а потомъ выходила навстрѣчу юношамъ и говорила: «Прекрасный юноша! приди въ мою келью, мы будемъ тамъ одни, и я лежу тамъ, завернувшись въ рясу, какъ свѣжій сыръ въ полотнѣ».
Никогда я не позволялъ себѣ пѣть громко на дворѣ у отца Арсенія и тѣмъ болѣе такія свободныя пѣсни. Я прошелъ прямо на кухню и не замѣтилъ, что отецъ Арсеній слѣдитъ за мной изъ открытаго окна. Въ кухнѣ я началъ разсуждать громко и шутить со старою параманой.
Взялся помогать ей, все распѣвая громко «о молодой черницѣ», и началъ укорять ее въ томъ, что женщина она и хорошая, но не умѣетъ дѣлать такъ вкусно иныя кушанья, какъ дѣлаетъ моя мать…