Парамана смѣялась и уговаривала меня не кричать…
— Возьми лучше отнеси всѣ эти тарелки наверхъ, — сказала она.
Я взялъ пять-шесть тарелокъ въ обѣ руки и, стоя посреди кухни, запѣлъ героическую пѣсню:
Олимпъ и Киссамосъ — двѣ горы спорятъ —
И говоритъ Олимпъ…
Въ эту минуту въ кухню вошелъ отецъ Арсеній, посмотрѣлъ на меня съ минуту пристально, подошелъ и далъ мнѣ сильную пощечину, не говоря ни слова.
Я успѣлъ только воскликнуть «за что́!» и уронилъ всѣ тарелки, которыя и разбились въ дребезги.
Послѣ этого мнѣ сдѣлалось дурно, я упалъ на кровать и заснулъ крѣпкимъ сномъ до самой ночи.
Поздно проснулся я, больной, усталый, огорченный, хотѣлъ выйти на свѣжій воздухъ, но дверь моя была заперта снаружи на ключъ. Я понялъ, что отецъ Арсеній хочетъ наказать меня, покорился и, отворивъ окно, долго сидѣлъ у него, прохлаждая себѣ голову… Я не въ силахъ былъ ни разсуждать, ни плакать и только все шепталъ: «Маменька моя! маменька, что́ они со мной сдѣлали! Маменька моя милая, что́ они сдѣлали съ бѣдною моею головкой!»
На другой день отецъ Арсеній взялся уже и за увѣщаніе и долго говорилъ мнѣ: