Мальчикъ подползъ по землѣ къ матери убитаго и сказалъ, стараясь охватить ея ноги, такимъ ужаснымъ голосомъ, что кажется камень растаялъ бы, слушая его:
— Ханумъ! Ханумъ-эффендимъ… Боюсь я, боюсь… Мать моя, барашекъ ты мой… Слышишь… боюсь я, боюсь!
И онъ старался поцѣловать ея желтую туфлю, и руки ломалъ, и загнулъ голову назадъ, открывая глаза свои, полные слезъ…
Даже Аристидъ, который смотрѣлъ, положивъ подбородокъ на мое плечо, и держалъ меня, обнявъ за станъ, сказалъ:
— Ухъ! какая холодная49 вещь! — и сжалъ меня руками, содрогаясь…
А я стоялъ полумертвый отъ жалости и ужаса, но уйти до конца не хотѣлъ… не могъ бы даже; толпа безпрестанно напирала на насъ, и съ трудомъ и грознымъ крикомъ и ударами прикладовъ солдаты безпрестанно расширяли кругъ.
Поднялся общій шумъ и вопль; офицеры и солдаты кричали на народъ; мальчикъ рыдалъ и кричалъ; толпа начинала ревѣть въ негодованіи… Но громче всѣхъ раздавался голосъ неистовой тетки. Офицеръ схватилъ, наконецъ, за плечо цыгана и, встряхнувъ его, грозно сказалъ ему:
— Кончай!
Цыганъ схватилъ Саида. Я не стану изображать тебѣ ужасъ бѣднаго юноши. Я не могу передать тебѣ, съ какими изступленными мольбами онъ обращался, влачась по землѣ, то къ самому цыгану, то къ офицерамъ… Это свыше моего умѣнья… Но я желалъ бы, чтобы ты вообразилъ себѣ весь этотъ нестерпимый ужасъ, который былъ написанъ на его лицѣ, почти дѣтскомъ… И если ты и это вообразишь, то не знаю, вообразишь ли ты, что́ послѣдовало за этимъ…
Цыганъ не умѣлъ убивать людей; онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ руку съ ножомъ, и поднималъ ее изъ-за нѣсколькихъ золотыхъ на душу ни въ чемъ предъ нимъ неповинную…