Молодыхъ, стариковъ и дѣтей…
Такъ пѣлъ Аристидъ долго, а я слушалъ его. И стало мнѣ легче, хотя и грустно.
Я попросилъ его снова спѣть пѣсню. Онъ опять запѣлъ, а я сталъ опять слушать.
Наконецъ мы встали. Аристидъ повеселѣлъ вовсе и говорилъ мнѣ смѣясь:
— Пойдемъ теперь къ Джемилю. Я буду ему разсказывать, и ты увидишь, какъ онъ будетъ бояться.
Но я сказалъ:
— Ни за что́ теперь къ туркамъ не пойду. Далеко пусть будутъ отъ меня теперь всѣ турчата молодые! Пусть Господь Богъ меня спасетъ отъ нихъ…
Аристидъ назвалъ меня съ презрѣніемъ «несчастнымъ» и всѣ пять пальцевъ наложилъ на лицо: «вотъ тебѣ всѣ пять на глаза твои51!» и ушелъ, а я возвратился къ отцу Арсенію.
Къ Джемилю послѣ этого я вовсе пересталъ ходить и кланялся ему только на улицѣ; но съ Аристидомъ я долго бы не нашелъ ни причины, ни охоты, ни силы прервать (такъ съ нимъ было всегда весело: такой онъ былъ занимательный, «курьезный», какъ у насъ говорятъ), если бъ онъ самъ вскорѣ не уѣхалъ въ Корфу. Чрезъ недѣлю какую-нибудь послѣ казни молодого турка онъ поссорился съ однимъ изъ учителей нашихъ. Ученики подняли шумъ; больше всѣхъ шумѣлъ сынъ Куско-бея, того красавца въ грязномъ сюртукѣ, котораго такъ ненавидѣлъ нашъ докторъ Коэвино; Аристидъ на этотъ разъ былъ гораздо менѣе виноватъ.
Но учитель, боясь оскорбить сына богача всемогущаго въ городѣ и въ самой Портѣ, воскликнулъ, обращаясь къ Аристиду: «Замолчишь ли ты, негодяй, шутъ маскарадный!» и поднялъ на него книгу, которую держалъ въ рукѣ. Боже мой! какъ сверкнули гордыя очи у моего Аристида!.. Онъ только пожалъ плечами, улыбнулся и сказалъ, приступая къ учителю: «Это ты меня-то, меня, учитель? Ты, море́, не въ своемъ умѣ, вѣроятно!» Далъ ему разъ по книгѣ, книга полетѣла изъ рукъ, а мой Аристидъ надѣлъ свою европейскую шляпу, загнулъ ее на́ бокъ и вышелъ съ тріумфомъ изъ школы.