Разсказалъ дома отцу; отецъ огорчился и, опасаясь, чтобъ онъ совсѣмъ здѣсь не излѣнился и не потерялъ головы, отправилъ его въ Корфу. Тогда еще были тамъ англичане; и былъ у нихъ одинъ дальній родственникъ англичанинъ, человѣкъ очень суровый и ученый. Къ нему отправилъ его отецъ.
Аристидъ, прощаясь со мной, говорилъ, пожимая плечами:
— Мнѣ все равно!.. Что́ меня рѣжетъ?.. И тамъ и здѣсь одно и то же. Тамъ еще лучше. Тамъ Европа. Тамъ мнѣ будутъ женщины и дѣвушки сами изъ оконъ платками знаки дѣлать. Она мнѣ вотъ такъ, а я ей вотъ такъ тоже платкомъ… И сейчасъ понимаемъ другъ друга… Ты знаешь ли, какой я клефтъ? И какой злодѣй? Я такой злодѣй, какъ въ той пѣсенкѣ поется:
Яни тотъ да Янаки, да распутный Яни
Обводитъ все дѣвушекъ, проводитъ прекрасныхъ…
Вотъ я что́, сынъ мой любезный ты, Одиссей!
И опять шляпу на́ бокъ; обнялъ меня, поцѣловалъ и уѣхалъ; а я остался, и мнѣ сначала стало безъ него гораздо скучнѣе.
IV.
Долго говорили въ городѣ о казни Саида. Давно ничего подобнаго въ Янинѣ не видали; законъ этотъ прилагался не часто, и не всѣ родные были такъ жестоки и требовательны, какъ мать и тетка убитаго Мустафа. Иные христіане, попроще или позлѣе, восклицали: «Тѣмъ лучше! Пусть турки рѣжутся между собой. Съ нами они этого дѣлать не могутъ такъ легко теперь… Державы не допустятъ… А за этотъ анаѳемскій родъ кто заступникъ? Развѣ одинъ Лесси, старичокъ». Другіе радовались, что консулы напишутъ своимъ правительствамъ объ этомъ происшествіи и во всѣхъ европейскихъ столицахъ будутъ знать, какіе ужасы дѣлаются въ Турціи. Но были и такіе, которые вникали въ дѣло гораздо глубже и, качая головой и вздыхая, говорили печально: «Еще есть крѣпость духа у мусульманъ! Не правительство желало такой казни, а семья требовала приложенія закона во всей его древней строгости!.. Непріятно христіанину видѣть, что его враги еще такъ преданы своему суровому, кровавому закону! Увы намъ! увы!.. Мы здѣсь заняты нашими мелкими раздорами, въ Элладѣ министерство падаетъ за министерствомъ, а мусульмане все терпятъ, все переносятъ, мирятся молча со всѣми тягостями, и съ тѣми, которыя на нихъ налагаетъ правительство, пытающееся хоть для виду стать прогрессивными, и съ тѣми, которыхъ отъ нихъ требуетъ Коранъ».
Докторъ Коэвино, который многое понималъ такъ вѣрно и тонко, даже и въ политикѣ, хотя онъ ее и ненавидѣлъ (потому вѣроятно, что всѣ архонты, учителя и доктора наши на Востокѣ много занимаются ею), судилъ объ этомъ дѣлѣ именно такъ, какъ я сейчасъ сказалъ. Но онъ не вздыхалъ и не печалился, какъ другіе греки, согласные съ нимъ во взглядѣ, а восклицалъ почти радостно, на зло всѣмъ соотечественникамъ своимъ: «О! средніе вѣка! О! браво! Средніе вѣка! Ха-ха! ха-ха! Какая мрачная, величавая картина!.. Какая трагическая сила духа есть еще у этого племени и въ этой религіи! Деньги! 20.000 піастровъ!.. На что́ намъ деньги?.. Мы презираемъ ихъ, хотя мы и бѣдные!.. Мы жаждемъ крови!.. Мы мщенія хотимъ!.. О! что́ за возвышенный ужасъ!.. Архонтъ бы нашъ, учитель нашъ премудрый — не 20.000!.. О, о! Онъ 20 піастровъ взялъ бы съ радостью за умерщвленіе сына!»