— Этого нельзя… Иди по-добру по-здорову. Вонъ!
Гайдуша поблѣднѣла, но сказала твердо:
— Прошу васъ, бей эффенди мой, отдать это прошеніе мое самому пашѣ господину нашему.
Ибрагимъ бросилъ ей назадъ прошеніе и отвѣчалъ:
— Несчастная! Иди вонъ! Не ты наказала разбойника, а девлетъ (государство). Не твоей мордѣ, которую онъ разрѣзалъ, цѣна, а нуженъ порядокъ въ городѣ. Слышишь?
— Бей эффенди мой… — осмѣлилась еще сказать Гайдуша.
Но Ибрагимъ привсталъ немного съ дивана, и Гайдуша выскочила въ дверь какъ молнія.
Беи захохотали громко, и я засмѣялся, но слегка и всѣмъ видомъ моимъ показывая, что я никогда не позволю себѣ забыть, въ какомъ высокомъ мѣстѣ недостойный, пребываю въ этотъ мигъ.
Я поблагодарилъ обоихъ беевъ, низко поклонился имъ и вьшелъ очень довольный, конечно, собой и первымъ ходатайствомъ своимъ въ Портѣ. «Вотъ, что́ значитъ тѣнь отца моего и русскій флагъ!.. И я, мальчикъ, сдѣлалъ дѣло, благодаря тому, что этотъ флагъ и эта тѣнь меня осѣняютъ…»
Но и эта радость моя была очень непродолжительна. За воротами конака меня встрѣтила фурія. Я не ожидалъ никакъ ее тутъ увидать и, не принимая никакого участія въ сценѣ ея съ беями, я думалъ, что и она не обратила на меня вниманія.