Каждый мигъ намъ былъ дорогъ… Кавассовъ я потерялъ изъ виду въ толпѣ… Дервишъ, какъ только я поцѣловалъ его руку, утихъ и хотѣлъ итти, но вдругъ (о! ужасъ вспомнить) обратился къ Назли и сказалъ ей:
— Ты мать ему, вѣрно? Я твоего мужа знаю, зачѣмъ ты черное носишь?..
Я сказалъ:
— Мать, мать… Мы спѣшимъ, Хаджи, очень спѣшимъ… (А между тѣмъ человѣкъ десять любопытныхъ уже окружили насъ.)
Въ эту минуту раздался голосъ Ставри:
— Айда, айда! Впередъ, Одиссей… Айда! Хаджи, не мѣшай…
И мы прошли благополучно и эту подводную скалу, о которую чуть-чуть было не разбилось все мое мужество. Ворота митрополіи были близко; но мы долго еще слышали брань Хаджи-Сулеймана; теперь онъ, стоя на мѣстѣ, бранилъ моего спасителя Ставри: «Разбойникъ! Разбойникъ!»
Наконецъ, наконецъ, наконецъ стукнула за мной калитка; я вздохнулъ какъ пловецъ, выброшенный волною на берегъ, при всѣхъ поднялъ руки къ небу и сказалъ:
— Нынѣ отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ!
Назли, какъ только почувствовала то же, что́ и я, что она въ безопасномъ мѣстѣ и окружена одними друзьями, внезапно скинула съ головы шаль, какъ изступленная бросилась въ маленькую церковь св. Георгія Новаго Янинскаго, упала на землю около мраморной гробницы его и восклицала: «Святой мученикъ мой… спаси меня!.. Пожалѣй меня, святой ты мой… Не дай мнѣ погибнуть, какъ ты погибъ самъ; елейсонъ му Киріе! елейсонъ му! »