— Ты?
И митрополитъ долго глядѣлъ на него молча и подавляя бурю гнѣва, которая кипѣла видимо въ немъ… Потомъ сказалъ:
— Что́ жъ, это хорошо… Не сподобимся ли мы съ тобой мученическаго вѣнца за это?.. А? какъ ты скажешь?..
— Простите… — сказалъ Арсеній и еще разъ поклонился въ ноги.
Владыка продолжалъ все еще бороться съ своими чувствами и потому, видимо, взвѣшивалъ каждое свое слово. Обратясь къ Назли, онъ сказалъ ей тихо, но съ негодованіемъ, дрожащимъ въ голосѣ и взглядѣ:
— Встань, благословенная, подойди, поцѣлуй мою десницу. Дай мнѣ взглянутъ на себя, что́ ты за человѣкъ.
Назли встала и тотчасъ же, упавъ ему въ ноги, сказала тихо и проникающимъ въ сердце голосомъ:
— Старче мой! милый мой старче!.. Барашекъ ты мой старче… я скоро умру… мой старче!..
И, качая головой, она сѣла на полъ у ногъ его и заплакала. Потомъ сказала:
— Поди сюда поближе, деспотъ ты мой, эффенди ты мой, паша ты мой! дай руку свою…