Митрополитъ тронутый подошелъ ближе, нагнулся къ ней и подалъ ей руку; она поцѣловала ее, потомъ, приложивъ руку его къ своей груди, въ которой такъ сильно билось сердце, вдругъ закричала раздирающимъ голосомъ:
— Слышишь? слышишь ты, какъ оно бьется?.. Слышишь, море́ деспотиму? Умру я, море́ деспотиму? и не хочу я умирать турчанкой, слышишь ты?..
Тогда митрополитъ повѣрилъ ей, лицо его измѣнилось и успокоилось. Онъ сталъ спрашивать у отца Арсенія, кто она и откуда, изъ какой семьи и какихъ лѣтъ была потурчена и когда задумала обратиться.
Выслушавъ все внимательно, митрополитъ позволилъ ей оставаться тутъ пока, а самъ велѣлъ опятъ подать себѣ коня и вышелъ изъ церкви, говоря отцу Арсенію со вздохомъ:
— Хорошо это! Но посмотримъ теперь, что́ намъ съ туречиной со всей этой дѣлать… Консуловъ извѣстить бы надо стороной… поскорѣе…
Отецъ Арсеній повторялъ съ радостью:
— Извѣстимъ! извѣстимъ… извѣстимъ… Хорошо! хорошо! Все хорошо… Все слава Богу… Извѣстимъ… извѣстимъ…
Лошадь подавали; я бросился держать стремя; тогда только владыка замѣтилъ меня и сказалъ:
— А! и ты, благословенный, здѣсь?..
Онъ подалъ мнѣ руку и прибавилъ, обращаясь къ отцу Арсенію: