— Ты бы самъ здѣсь съ ней остался; а къ русскому и къ эллину можно хоть бы и его послать. Онъ мальчикъ разумный, и отецъ его драгоманъ ихній… Не такъ замѣтно будетъ, какъ если отъ насъ кто-нибудь пойдетъ… Какъ ты думаешь, сынъ мой?
Я сказалъ: какъ прикажете; и ужъ ободренный первымъ успѣхомъ, одушевленный мыслью о спасеніи бѣдной Назли, успокоенный тѣмъ, что теперь одинъ, безъ Назли, я пройду безопаснѣе, я полетѣлъ какъ на крыльяхъ въ русское консульство. Изъ осторожности я все-таки обошелъ базаръ далеко кругомъ и миновалъ благополучно всѣ тѣ мѣста, гдѣ боялся встрѣтить турокъ. Но я боялся напрасно. Еще въ городѣ немногіе знали объ этомъ событіи.
Гораздо труднѣе было мое положеніе въ консульствахъ. Эллинскаго консула я не засталъ дома; побѣжалъ къ отцу Аристида, къ драгоману, и его не засталъ; прихожу на русскій дворъ, Ставри говоритъ:
— Поди въ домъ Бакѣева, тамъ и Бостанджи-Оглу чай пьетъ, потому что у Бакѣева сегодня французъ и австріецъ въ гостяхъ.
Я спѣшу къ Бакѣеву и только что отворяю калитку на дворикъ его, прямо мнѣ навстрѣчу monsieur Бреше съ своимъ кавассомъ. За нимъ австрійскій консулъ и самъ Бакѣевъ.
Я посторонился поспѣшно и не зналъ, что́ мнѣ дѣлать. Они уходили, и я не смѣлъ остановить ихъ и сказать въ чемъ дѣло. Никто мнѣ этого не поручалъ и не приказывалъ.
Къ счастію самъ Бакѣевъ, увидавъ меня, сказалъ:
— А! вотъ и самый этотъ Одиссей!..
Я понялъ, что они уже знаютъ о дѣлѣ Назли. (Въ самомъ дѣлѣ, Бостанджи-Оглу, вѣрно, обдумавъ послѣ, что онъ не имѣетъ права пренебречь этимъ, поспѣшилъ отыскать управляющаго и разсказалъ ему.)
Консулы остановились, и Бреше, повелительно обратясь ко мнѣ, съ уничтожающимъ взглядомъ и строгимъ голосомъ сказалъ: