— Что́ писать? о чемъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.
Но попъ Ко́ста повелительно сказалъ:
— Пиши, христіанинъ ты, человѣче! — и, указавъ на столъ еще сердитѣе и повелительнѣе, прибавилъ: — Садись, море́, садись и не будь вареною вещью … Стыдно!
Я повиновался, и онъ продиктовалъ мнѣ письмо о томъ, что христіане должны помогать другъ другу, о томъ, что Назли страдаетъ нестерпимо отъ «звѣрей во образе человѣковъ», о томъ, что госпожа Полихроніадесъ славится своимъ благочестіемъ и добротою и что Назли желаетъ поступить параманой въ какой-нибудь уединенный и мирный монастырекъ именно въ Загорахъ, гдѣ турокъ вовсе нѣтъ и гдѣ она можетъ въ монахини постричься.
Я написалъ. Онъ подписалъ и прибавилъ: «Самъ я скверно пишу и не очень грамотно, а ты преуспѣлъ рано и въ риторскомъ искусствѣ, и въ словесныхъ наукахъ. Живи, Одиссей!» Взялъ письмо и ушелъ.
На другой день еще до разсвѣта Назли, переодѣтая в старое платье попадьи, жены попа Ко́сты, вышла изъ дома своего тихонько за городъ. Тамъ ждалъ ее попъ и другой молодецъ въ фустанеллѣ съ двумя мулами (денегъ для найма муловъ выпросилъ отецъ Арсеній у кого-то изъ самыхъ скупыхъ архонтовъ). Молодецъ этотъ (скажу мимоходомъ, чтобы порадовать еще разъ твой греческій патріотизмъ) былъ тотъ самый отчаянный юноша, который однажды грозился Бакыръ-Алмазу издали ножомъ, чтобъ ему на праздникъ выдали помощь денежную изъ митрополіи, тотъ самый еще, который былъ слегка раненъ, когда рвался растерзать палача-цыгана послѣ казни Саида. Несмотря на его буйный и сварливый нравъ, въ немъ было много привлекательнаго, и я самъ любилъ его. Ростомъ небольшой, сложенія вовсе не сильнаго, легкій и ловкій, круглолицый и блѣдный, какъ большая часть арнаутовъ, бѣлокурый, еще безбородый вовсе, съ очами отважными, онъ ремесломъ былъ просто башмачникъ и кормилъ трудами своими мать и двухъ сестеръ. Онъ былъ всегда веселъ, пѣлъ и плясалъ хорошо, когда у господина Благова на дворѣ собирались молодцы танцовать и консула веселить; онъ былъ изъ первыхъ во всемъ. Это онъ бросилъ стаканъ выше дома и закричалъ, когда онъ не разбился: «крѣпка Россія»; онъ выбранилъ турецкій обходъ, и за него больше старался господинъ Благовъ, когда ходилъ къ пашѣ просить, чтобы выпустили молодцовъ изъ тюрьмы… Попъ Ко́ста иногда спрашивалъ у него:
— Сынъ ты мой! Яни мой! Мальчикъ мой! Другъ ты мой, когда будемъ турокъ бить?..
— Сейчасъ! — говорилъ Яни и засучивалъ широкіе арнаутскіе рукава свои выше локтей…
Попъ Ко́ста зналъ, кому поручить безпомощную и заблудшую овцу стада Христова, которую не могли или не хотѣли защитить какъ слѣдуетъ люди власти и вліянія. И Назли съ охотой довѣрилась этому герою.
Онъ благополучно отвезъ ее къ намъ въ село Франга́десъ съ письмомъ моимъ. Въ одномъ хану, при всходѣ солнца, отдыхалъ даже вмѣстѣ съ какими-то турками и разсказывалъ имъ тысячу небылицъ о томъ, что спутница его больная, сестра двоюродная госпожи Полихроніадесъ, жены русскаго драгомана, и ѣздила лѣчиться въ Янину, къ докторамъ, и теперь возвращается восвояси… И турки говорили имъ серьезно: — Въ добрый часъ! Въ добрый часъ! — И Назли отвѣчала имъ по-гречески: — Благодарю васъ, ага мой!