Такъ легко и неожиданно просто кончаются самыя трудныя дѣла, когда придетъ имъ этотъ добрый часъ и когда созрѣютъ сами собою обстоятельства, помимо воли даже самыхъ сильныхъ людей.
Назли давно уже не Назли. Она даже и не Елисавета, какъ была крещена, а мать Евпраксія. Поживъ недолго у матери моей, она удалилась скоро въ одинъ изъ тѣхъ небольшихъ горныхъ монастырей нашихъ эпирскихъ, въ которыхъ, какъ въ аѳонскихъ лѣсныхъ и пустынныхъ кельяхъ, живутъ по-двое, по-трое монаховъ, а нерѣдко и одинъ всего. Они всѣ мужскіе, но женщины пожилыя и основательныя допускаются въ нихъ для прислуги и помощи. Сперва Назли мыла тамъ полы и бѣлье у одинокаго старца игумена безъ братіи, готовила ему смиренный обѣдъ… Здоровье ея въ тишинѣ стало получше. Она желала постричься, и игуменъ, призвавъ двухъ-трехъ другихъ монаховъ со стороны, постригъ ее самъ въ маленькой церкви своей. Мать моя ѣздила смотрѣть на это пустынное, безлюдное и глубоко-трогательное постриженіе и всегда вспоминала о немъ съ самымъ искреннимъ чувствомъ умиленія и радости.
Не такъ давно (лѣтъ черезъ пять послѣ ея обращенія и бѣгства изъ Янины) я видѣлъ ее еще разъ. Я пріѣзжалъ съ Дуная въ Загоры и посѣтилъ ее нарочно въ той пустынѣ, куда она скрылась.
Монастырь этотъ построенъ на высокомъ холмѣ, недалеко отъ села. Мѣсто это очень дикое, суровое, нагое и печальное. Бѣлая высокая стѣна стараго и небольшого дома съ узкими окошками; крѣпкія ворота всегда запертыя; древняя низенькая церковь, снаружи простое строеніе съ черепичною кровлей, внутри темные своды и высокій до потолка узкій иконостасъ, старинный, весь въ позолотѣ и мелкихъ завиткахъ рѣзьбы, прекрасно сіяющей изъ мрака. На задней стѣнѣ, по нашему обычаю, иконописные портреты благодѣтеля этого храма, богатаго, не нынѣшняго времени валашскаго князя (имя котораго я забылъ) и его супруги; князь почти въ царской восточной широкой одеждѣ; жена въ европейскомъ платьѣ, съ тонкою таліей, какъ бы въ корсетѣ, съ цвѣткомъ въ рукѣ, съ обнаженными по-бальному плечами… Игуменъ — дряхлый и простой старикъ, который смолоду знавалъ еще самого Али-пашу янинскаго и говаривалъ съ нимъ, но ничего любопытнаго сказать о немъ не умѣетъ. Вокругъ безмолвные каменистые ущелья и утесы. Нѣсколько старыхъ огромныхъ деревьевъ, отъ которыхъ въ ненастные дни страшный шумъ… Назли — монахиня въ черномъ платочкѣ, въ черномъ ситцевомъ платьѣ… Въ смиренной келейкѣ ея горитъ всегда лампада предъ иконой св. Георгія Новаго Янинскаго, изображеннаго такъ, какъ всегда изображаютъ его, въ фустанеллѣ и фескѣ, въ длинной багряницѣ мученической, съ крестомъ въ одной рукѣ, съ пальмой страданія въ другой… Тишина и забвеніе… и никому невидимый и никѣмъ не награждаемый трудъ и молитва…
Я провелъ почти цѣлый вечеръ съ Назли. Это было лѣтомъ; вечеръ былъ очень теменъ и чуть-чуть прохладенъ… Шумныя цикады уже замолкали… Въ воздухѣ вокругъ насъ летали свѣтящіяся мухи… Мы сидѣли съ ней у открытаго окна на старомъ и жесткомъ турецкомъ диванѣ… Назли не жаловалась; она благодарила Бога, меня за тогдашнюю помощь, священниковъ, митрополита, всѣхъ…
Хотя ей тогда уже было около тридцати пяти лѣтъ, но она не казалась еще старою и, несмотря на страданіе сердцемъ, лицо ея было не слишкомъ изнурено и не слишкомъ блѣдно; голубые глаза ея были кротки и велики и даже скорѣе веселы, чѣмъ грустны. И отъ прежней жизни у нея осталась привычка, говоря, какъ-то мило, то туда, то сюда, то впередъ, то назадъ, двигать головой и шеей, какъ дѣлаютъ воркующіе голуби.
Мы долго бесѣдовали; наконецъ я вздумалъ спросить ее:
— Какъ ты потурчилась? разскажи мнѣ.
Назли охотно разсказала мнѣ, какъ ея родители были бѣдны, какъ умерла ея мать, а отецъ былъ грубый и сердитый лодочникъ и билъ ее часто. Какъ поступила она въ домъ служанкой, еще маленькою дѣвочкой, къ турецкому бею, какъ ее тамъ ласкали, пріучали, какъ было дома скучно и голодно иногда, а въ гаремѣ сыто и весело. И тамъ ее никогда не били, а доставляли ей всякія удовольствія и дарили ей вещи.
Между прочимъ она вотъ что́ сказала: