— И была у нихъ, я скажу тебѣ, Одиссей, одна комнатка въ гаремѣ зимняя, вся красная и вся заново отдѣланная; низенькая, теплая, теплая зимой… И потолокъ пурпуровый, и стѣны, и диваны, и коверъ… И когда зажгутъ огонь въ очагѣ и сядемъ мы всѣ около: и ханумиса, и я, и дѣти, и гостьи, и служанки другія… блеститъ огонь въ потолкѣ и въ стѣнахъ, потому что все было вновь выкрашено, понимаешь… Такъ весело!.. Орѣхи ѣдимъ, смѣемся… Арабка одна пѣсню пѣла, правда, пѣсня эта очень нехороша и проста… и даже стыдно ее пѣть…
Гдѣ мой орѣхъ?
Гдѣ мой орѣхъ?…
Дальше ты, я думаю, и самъ знаешь. И пляшетъ, и пляшетъ, спиной только шевелитъ, на одномъ все мѣстѣ. А мы всѣ смѣемся. Гдѣ же мнѣ у отца было такъ жить? Такъ они, Одиссей, и совратили меня…
Я еще спросилъ ее:
— А замужъ какъ ты вышла?
Евпраксія улыбнулась, опять закачала головой и покраснѣла:
— У монашенки ты такія вещи спрашиваешь, глупый!
Я сказалъ:
— Говори ужъ! Я уѣду завтра, и можетъ быть никогда ты не увидишь меня. Утѣшь меня и вспомни, что меня за тебя турки тогда избили.