— Правда, эти одежды красивы только на бумагѣ, но въ натурѣ эти люди такъ грязны и такъ низки!..
— Вы находите? — отвѣчалъ Благовъ спокойно, — Я не совсѣмъ согласенъ; я нахожу, что они гораздо опрятнѣе и во всѣхъ отношеніяхъ лучше европейскихъ рабочихъ (онъ не сказалъ французскихъ, но европейскихъ ), которыхъ и я имѣлъ несчастье видѣть, — прибавилъ онъ потомъ.
Мадамъ Бреше вспыхнула и воскликнула:
— Вы хотите сказать о парижскихъ рабочихъ… О, эта бѣдная Франція! Она подобно прекрасной женщинѣ въ высшемъ свѣтѣ, которой всѣ завидуютъ, потому что она милѣе и умнѣе всѣхъ…
А Благовъ ничуть, повидимому, не сердясь и улыбаясь ей, сказалъ:
— Франція много измѣнилась. Красавица въ пятьдесятъ лѣтъ не то, что́ въ двадцать пять… Не правда ли?
Тогда вмѣшался мужъ и грубо и прямо спросилъ:
— Вы развѣ грекъ, monsieur Благовъ?
А Благовъ ему:
— Не грекъ, но, конечно, если бы мнѣ выбирать, то я скорѣй желалъ бы быть грекомъ, чѣмъ парижаниномъ.