— Я позволю себѣ сомнѣваться въ этомъ! — сказала мадамъ Бреше. (Хорошо, что это сказала она, а не мужъ.)
При этомъ разговорѣ присутствовали Коэвино и драгоманъ Кака́чіо. Они оба говорили, что онъ былъ веденъ тихо, даже съ улыбкой; но, глядя на лица и слыша тонъ обоихъ консуловъ, становилось непріятно и страшно. Во взглядахъ ихъ и въ тонѣ дышало столько сдержанной вражды и усилій воли, чтобы побѣдить въ себѣ гнѣвъ и ненависть, что надо было изумляться, какъ они оба въ этомъ случаѣ хорошо владѣли своими страстями.
Съ тѣхъ поръ-то, какъ я сказалъ, Благовъ особенно сталъ остерегаться всякой близости съ Бреше и всякихъ разговоровъ съ нимъ, выходящихъ за черту необходимости. Предчувствуя возможность такого оскорбленія, котораго онъ простить будетъ не въ силахъ, честолюбивый молодой человѣкъ не хотѣлъ запутывать себѣ карьеры какимъ-нибудь ненужнымъ затрудненіемъ, какою-нибудь громкою исторіей, которая могла кончиться быть можетъ и въ ущербъ его службѣ (особенно, если эти слухи о тайномъ соглашеніи были справедливы). Онъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ увѣренъ въ своей энергіи и не считалъ нужнымъ раздражаться и возбуждать ее въ себѣ безъ крайности. Этотъ человѣкъ былъ удивительно даровитъ и обиленъ тѣмъ, что́ зовутъ рессурсы, богатъ разными средствами жить и вести трудную борьбу жизни человѣческой.
Онъ и Бакѣеву постоянно совѣтовалъ дѣлать то же и удаляться отъ Бреше. Но Бакѣевъ не любилъ своего начальника и не слушался его; онъ, вѣроятно, изъ зависти къ его способностямъ и быстрой карьерѣ (Благову было всего двадцать шесть лѣтъ тогда), любилъ все дѣлать вопреки ему и по-своему. Безъ Благова онъ во всемъ и безпрестанно совѣтовался съ Бреше, во все его вмѣшивалъ, былъ съ нимъ слишкомъ откровененъ и слабъ. Быть можетъ, для хода дѣлъ оно было и недурно, въ томъ смыслѣ, что безъ Бреше, самъ по себѣ, Бакѣевъ и половины тѣхъ удовлетвореній для консульства не находилъ бы у турокъ, которыя онъ получалъ съ помощью французскаго консула. Это такъ; и тѣ люди у насъ, которые прежде всего судятъ о политическомъ результатѣ, хвалили Бакѣева за это. Нашъ почтенный и простодушный Би́чо Бакыръ-Алмазъ, глядя на то, какъ ухаживалъ Бакѣевъ за Бреше, говорилъ, стуча себя по обыкновенію пальцемъ по виску (понимаемъ мы! все понимаемъ!..) «Да, эффенди мой! Россія — государство! государство, эффенди мой!.. Гдѣ львинаго зуба нѣтъ, лисій хвостъ умѣетъ себѣ привязать!..»
Бреше покровительствовалъ Бакѣеву, но уже давно былъ съ нимъ не всегда вѣжливъ и одинъ разъ позволилъ себѣ сказать сухо и грубо, когда тотъ обратился къ нему вновь по какому-то дѣлу: «Опять дѣла! У васъ все дѣла!» Другой разъ у нихъ произошла было ссора по поводу простого разговора о танцахъ, на карточномъ вечерѣ у самого Бреше въ домѣ. Madame Бреше стала жаловаться, что въ Янинѣ совсѣмъ не бываетъ настоящихъ баловъ и никто по-европейски танцовать не умѣетъ. На столѣ стоялъ ужинъ и между прочимъ ветчина. Г. Бакѣевъ, желая, видно, показать при гостяхъ, что онъ очень хорошо знаетъ по-французски и что онъ съ Бреше на равной ногѣ, спросилъ у него:
— Et vous monsieur Breché, gigotez -vous quelquefois?
Г-ну Бреше этотъ тонъ не понравился, и онъ отвѣчалъ ему, возвышая голосъ и съ непріятнымъ выраженіемъ въ лицѣ:
— Gigote-toi… Quant à moi je mangerai du gigot!
Бакѣевъ смолчалъ.
Наконецъ предсказанія Благова оправдались по поводу одного дѣла, въ которомъ Бакѣеву, внутренно оскорбленному этимъ словомъ: «gigote-toi», захотѣлось дѣйствовать нѣсколько враждебно противъ Бреше.