Былъ въ Янинѣ одинъ эмпирикъ-докторъ итальянецъ. Итальянскаго консула не было, и итальянцы всѣ были подъ защитой Бреше. Этотъ итальянецъ женатъ былъ на гречанкѣ; отецъ гречанки, уроженецъ острова Ита́ки, имѣлъ русскій паспортъ (такъ точно, какъ мой отецъ имѣлъ греческій). У итальянца съ тестемъ были общія торговыя дѣла. Они вмѣстѣ, напримѣръ, занимались контрабандой (кажется піявокъ, но я навѣрное не помню), и Благовъ не разъ увѣщевалъ своего подданнаго оставить это. Наконецъ они попались. Какъ ни дерзокъ былъ Бреше, но не могъ же онъ съ турками дѣйствовать одною лишь дерзостью; особенно, когда они были правы и когда паша писалъ ему бумаги крайне осторожныя и основательныя, избѣгая, сколько могъ, всякихъ личныхъ съ нимъ объясненій. Ему однако хотѣлось во что́ бы то ни стало защитить своего итальянца. Паша уже написалъ двѣ бумаги и просилъ отвѣта. Итальянецъ, испугавшись штрафа, пошелъ самъ просить Бакѣева, чтобъ онъ взялся защитить его тестя.
— Я больше надѣюсь на русское императорское консульство, illustrissimo signore! — сказалъ онъ, чуть не цѣлуя руку Бакѣева. — Паша такъ любитъ господина Благова, а господина Бреше онъ ненавидить. O! illustrissimo signore!.. Вся моя надежда на васъ.
Бакѣеву это очень польстило; онъ призвалъ тестя, уговорилъ его, чтобъ онъ принялъ на себя это дѣло, взялъ шляпу, трость, кавасса и пошелъ въ Порту. Тамъ онъ секретно и долго просилъ пашу оставить это дѣло, потому что замѣшанъ русскій подданный, тесть итальянца; просилъ его именемъ Благова, который скоро пріѣдетъ и будетъ этому радъ.
Паша уступилъ ему довольно охотно: «въ угоду господину Благову», сказалъ онъ. Бакѣевъ вернулся съ торжествомъ. Паша между тѣмъ сказалъ прямо драгоману французскому такими словами: «Передайте monsieur Бреше, что я не желаю ссориться съ консулами и съ моей стороны готовъ на всякую уступку. Дѣло вашего итальянца кончено, мы уже съ господиномъ Бакѣевымъ говорили объ этомъ… Я не требую штрафа, а прошу лишь, чтобы впредь не повторялась эта контрабанда».
Бреше, уже взбѣшенный тѣмъ, что итальянецъ осмѣлился обратиться къ Бакѣеву, недовольный самимъ Бакѣевымъ за глаголъ gigoter, объявилъ чрезъ своего драгомана, что онъ уступокъ не просилъ никакихъ, что Франція не нуждается въ нихъ, и что онъ еще не отвѣчалъ на двѣ офиціальныя бумаги. Вмѣстѣ съ тѣмъ тотчасъ же написалъ пашѣ самый грубый отвѣтъ, въ которомъ, не говоря даже о контрабандѣ, спрашивалъ у него: «Какъ онъ смѣлъ захватить собственность человѣка, вдвойнѣ находящагося подъ защитою французскаго флага, какъ итальянца и какъ католика?» Самого же итальянца онъ изругалъ «бестіей» и вытолкалъ въ шею, потомъ пошелъ въ Порту, далъ пощечину часовому у воротъ, за то, что тотъ поздно отдалъ ему честь ружьемъ, и самому пашѣ сказалъ такъ:
— Вы слишкомъ скоро забыли, что Франція за васъ недавно въ Крыму проливала свою благородную, священную кровь, которой все человѣчество должно дорожить!
— Это законъ, — отвѣчалъ паша.
— Я предписанія особаго не имѣю отъ своего посла объ этомъ именно предметѣ, а безъ предписаниія посла всѣ ваши законы и новыя распоряженія для меня не обязательны.
Прямо отъ паши Бреше поѣхалъ на домъ къ Бакѣеву, не засталъ его тамъ, отыскалъ его въ англійскомъ консульствѣ и въ присутствіи Корбетъ де-Леси, его драгомана и еще какихъ-то людей, сказалъ Бакѣеву, что онъ ходилъ къ нему «наложить руку на его лицо».
Что́ было дѣлать бѣдному Бакѣеву? Онъ обратился къ Леси и сказалъ ему: — Вы были свидѣтелемъ этого! И ушелъ.