Слуга Бакѣева, подавая чай консулу и растапливая печку, старался понять сколько могъ, что́ они говорятъ; но онъ не зналъ по-русски и кромѣ имени Бреше ничего не понялъ. Однако онъ замѣтилъ, что г. Благовъ былъ какъ будто очень веселъ и что его эффенди, Бакѣевъ, который цѣлый день никого не хотѣлъ видѣть и былъ какъ будто полумертвый отъ огорченія, тоже повеселѣлъ при консулѣ, и все жалъ ему руку, и говорилъ: «Merci, merci!» А потомъ они обнялись, поцѣловались, и консулъ ушелъ къ себѣ.
Послѣ этого, несмотря на ту всеночную скачку, которой ужаснулся даже и привычный турецкій наѣздникъ, Благовъ вспомнилъ, что въ этотъ день большой православный праздникъ (онъ слышалъ, вѣроятно, и отъ сокрушеннаго Бакѣева, что весь городъ его ждетъ), одѣлся въ мундиръ и пришелъ еще на разсвѣтѣ въ нашу церковь. И онъ прекрасно поступилъ; я не могу передать тебѣ, какъ это понравилось нашему народу. «Вотъ какихъ намъ нужно! Пусть живетъ, молодецъ!» говорили всѣ.
Пока мой молодой герой и царскій слуга отдыхалъ у себя наверху, послѣ двухъ этихъ подвиговъ, подъ рѣзнымъ потолкомъ и подъ шелковымъ одѣяломъ, я сидѣлъ внизу у кавассовъ и ждалъ.
Было холодно; но мы всѣ собрались у большого мангала и бесѣдовали весело, но вполголоса, боясь даже и мысли одной, потревожить какъ-нибудь нечаянно консула. Насъ было много. Старикъ Ставри и Маноли, Кольйо, камердинеръ консула, поваръ и садовникъ, еще одинъ бѣдный мальчикъ, Але́ко, лѣтъ двѣнадцати, у котораго отца не было, а мать жила посреди озера, на томъ самомъ островѣ, гдѣ былъ убитъ Ади-паша и гдѣ мы мѣсяца три тому назадъ пировали съ отцомъ моимъ, съ Бакѣевымъ и Коэвино. Его Благовъ взялъ безъ всякаго дѣла къ себѣ въ домъ, чтобъ ему легче было каждый день ходить учиться въ городъ, чтобы не платить матери каждый день за лодку и мальчику въ училище не опаздывать. Скоро присоединились къ нашему обществу попъ Ко́ста и самъ Бостанджи-Оглу, который соскучился одинъ въ канцеляріи. Онъ всегда дѣлалъ такъ: то ссорился съ кавасами, то требовалъ отъ нихъ почета и покорности, какъ будто онъ былъ первый драгоманъ или настоящій секретарь на службѣ, то мирился опять съ ними и приходилъ къ нимъ разсуждать и смѣяться.
И если бы ты посмотрѣлъ тогда на всѣхъ насъ, что́ была за картина около этой большой жаровни. Всѣ мы разнаго возраста и сами разные и въ разныхъ одеждахъ. Попъ Ко́ста въ клобукѣ и теплой рясѣ на лисьемъ мѣху; ужъ сѣдой, но живой, худощавый и молодой движеніями и рѣчами, съ очами точно такими же сѣрыми, сарматскими69, и сверкающими, какъ у Благова; попъ Ко́ста, патріотъ и разбойникъ, спаситель, а можетъ быть и предатель при случаѣ, лукавый и безстрашный, алчный и готовый на жертву, умный и почти безграмотный. Бостанджи-Оглу, Московъ-Яуды, котораго ты уже давно знаешь, въ новенькой сѣраго цвѣта жакеткѣ, весь продрогшій отъ холода. Киръ-Маноли, огромный, усатый, сухой, внѣ себя отъ радости, что Благовъ вернулся и что будутъ теперь разныя великія дѣла, для праздника въ лучшей одеждѣ своей — въ курткѣ темно-малиноваго бархата, обшитой особыми придворными русскими галунами, золотыми съ черными двуглавыми орлами (и этимъ утѣшилъ его все тотъ же Благов — выписалъ ему изъ Петербурга). Киръ-Ставри, задумчивый, исхудалый, такой же безстрашный и рѣшительный, какъ попъ Ко́ста, но серьезный, тихій и молчаливый, вспоминающій быть можетъ въ эту минуту, какъ онъ въ двадцатыхъ годахъ своими, еще юношескими тогда руками застрѣлилъ изъ-за угла сельской хижины одного могучаго и страшнаго бея, едва только тотъ впереди отряда своего выѣзжалъ, гарцуя на лихомъ конѣ, изъ узкаго ущелья въ село христіанское, чтобы сжечь его и перерѣзать жителей.
И онъ былъ очень наряденъ въ этотъ день, весь въ серебрѣ, хотя и безъ придворныхъ галуновъ на курткѣ. Поваръ кривой, лѣнивый и лжецъ, котораго однако г. Благовъ за что-то очень любилъ, — былъ въ русской суконной одеждѣ, которую зовутъ поддевка и которую съ своихъ плечъ отдалъ ему еще прежде самъ консулъ, — въ бѣломъ колпачкѣ и въ синихъ турецкихъ шальварахъ. Молодой румяный Кольйо, камердинеръ г. Благова, простодушный, честный, немного безтолковый; безъ галуновъ, безъ серебра, но въ албанской одеждѣ, въ чистой, бѣлой всегда, какъ новый снѣгъ на горахъ, фустанеллѣ и въ новой яркой фескѣ съ вышитымъ золотомъ русскимъ орломъ; все озабоченный, взволнованный… не проснулся ли консулъ и не забылъ ли онъ самъ чего-нибудь, что́ очень нужно. Руки его всегда такъ же были чисты, какъ у самого консула, онъ чистилъ ногти щеточкой и безпрестанно на нихъ глядѣлъ, потому что г. Благовъ разъ только сказалъ ему: «Кольйо! Если большой палецъ твой, когда ты подаешь мнѣ что-нибудь, не будетъ мнѣ нравиться, я тебя отпущу…» И внизу смѣялись надъ нимъ и говорили ему вдругъ: «Кольйо! Кольйо! Смотри… палецъ твой… палецъ». И онъ тотчасъ же глядѣлъ на руки и восклицалъ, хватая себя за голову по-турецки, такъ серьезно и забавно: «бела́съ!» (бѣда моя). Я былъ, какъ ты знаешь, все въ турецкомъ халатикѣ; только въ этотъ день сверху на мнѣ была хорошая джюбе70, на хорошемъ рысьемъ мѣху, съ пятнышками, не дешевая. Лучше же всѣхъ насъ былъ старый садовникъ, которому въ консульствѣ, особенно зимой, почти дѣлать было нечего и котораго держалъ Благовъ безъ всякой нужды. Онъ былъ такъ же, какъ и поваръ, въ широкихъ, но въ очень старыхъ, свѣтло-голубыхъ шальварахъ, въ высокой-превысокой фескѣ, которая давно всякій цвѣтъ потеряла отъ сала и грязи, и въ красной суконной курткѣ, перешитой изъ кусковъ старыхъ мундировъ, которые ему по добротѣ подарили еще года три до этого въ Корфу англійскіе солдаты, потому что воры въ Элладѣ у него все платье отняли и онъ былъ тогда въ одной только рубашкѣ. Этотъ садовникъ уже не молодой, ростомъ маленькій, кривобокій, безобразный и очень смирный и добрый, по имени господинъ Христо, былъ большой разсказчикъ и видѣлъ очень много разныхъ вещей и въ разныхъ странахъ; онъ уже второй годъ копилъ все деньги себѣ, будто бы на новое платье, и продолжалъ носить англійскій мундиръ и по буднямъ, и по праздникамъ; а когда Благовъ у него спрашивалъ: «Не собралъ еще денегъ ты, Христо, на новое платье?» онъ отвѣчалъ: «Не собралъ, эффенди, нѣтъ, не собралъ». — «Собирай, собирай», говорилъ консулъ и давалъ ему еще что-нибудь. Но видно ему нравилась оригнальная его одежда, и онъ не приказывалъ ему мѣнять ее.
Всѣ мы сидѣли вокругъ жаровни и грѣлись, и всѣ думали о дѣлѣ Бреше и Бакѣева, и всѣ говорили о немъ.
Попъ Ко́ста вздохнулъ съ сожалѣніемъ и сказалъ:
— Зарѣзать! зарѣзать бы мало было на мѣстѣ его… Жаль, что у Бакѣева мало мужества, а то бы… разъ… два…
И онъ показалъ рукой.