Когда послѣ покушенія Орсини на жизнь Наполеона III во Франціи столь многіе были возбуждены противъ Англіи и восклицали съ бѣшенствомъ, что надо, наконецъ, разгромить этотъ притонъ, это вѣчное убѣжище разныхъ преступниковъ и политическихъ авантюристовъ, Корбетъ де-Леси опасался серьезнаго разрыва между двумя государствами. Ему необходимо тогда было сдѣлать визитъ господину Бреше. Онъ пришелъ, просидѣлъ ровно десять минутъ (по часамъ) и ушелъ. Когда же все утихло, онъ опять пришелъ и просидѣлъ болѣе часу. Вотъ такія вещи не нравились господину Бреше. Ему кажется все на свѣтѣ не нравилось!.. Не нравилось ему также, что Леси слишкомъ часто спрашивалъ: « офиціально или офиціозно вы это говорите?» А еще болѣе надоѣдалъ англійскій консулъ Бреше тѣмъ, что у Леси турки были все прекрасные люди, все честные люди, все правые люди. Бреше нужно было кого-нибудь сокрушать для величія императорской Франціи… Кого же сокрушать, какъ не этихъ бѣдныхъ варваровъ? Они подъ рукой; у нихъ нѣтъ ни Парижа, столицы земного шара, ни французскихъ префектовъ. Леси опасался дерзости француза и считалъ за счастье не имѣть съ нимъ дѣла. Еще недавно, въ самый день столкновенія Бреше и Бакѣева у него въ домѣ, тотчасъ послѣ столкновенія, которое очень разгнѣвало старика (у него въ домѣ! Какъ это могъ произойти такой безпорядокъ! Чуть не кулачный бой!), Леси, говоря съ г. Бреше, не безъ раздраженія выразился, между прочимъ, такъ: «Одинъ разъ былъ вотъ какой у насъ случай… Французское посольство позволило себѣ…»
Бреше прервалъ его: «Monsieur de Lecy!.. Выраженіе ваше позволило себѣ нейдетъ въ приложеніи къ посольству Франціи…»
Но старику ужъ Бреше надоѣлъ до-нельзя; онъ задрожалъ, затрясъ головой и сказалъ: «Извольте, извольте, въ другой разъ я буду, встрѣчаясь съ вами, въ одной рукѣ держать какой-нибудь словарь, а въ другой револьверъ…»
«Продолжайте вашъ разсказъ!» сказалъ Бреше примирительно.
Но Леси отвѣчалъ сдержанно и злобно: — «Да, я продолжаю… Посольство Франціи позволило себѣ однажды…»
Бреше снесъ это; нельзя же ему было разомъ сокрушить всѣхъ…
Благова Леси любилъ больше и уважалъ его, какъ человѣка стариннаго дворянскаго рода, но трепеталъ московскихъ интригъ и видѣлъ ихъ вездѣ, подозрѣвалъ, искалъ ихъ всюду. Вдругъ выходилъ изъ своей апатіи и уединенія, шелъ къ Киркориди, шелъ къ Ашенбрехеру и безпокоился у нихъ: «Нѣтъ ли еще чего-нибудь? Откуда разбой въ горахъ? Не видѣлся ли Благовъ съ разбойниками въ самомъ дѣлѣ?.. Что́ за ящикъ съ пистолетами ему прислали?.. (И ящикъ въ самомъ дѣлѣ былъ, только не съ пистолетами, а съ такъ-называемыми prûnes pistoles. Но на турецкой таможнѣ испугались.) Не слыхать ли чего о русскихъ рубляхъ?.. Правда ли, что онъ въ лѣсномъ селеніи Вувуса, на самыхъ дальнихъ загорскихъ высотахъ, подарилъ пильщикамъ образъ Воздвиженія Честнаго Креста и сказалъ имъ: «Все у васъ хорошо тутъ на лѣсопильнѣ вашей, только образа нѣтъ и лампады въ углу. Это дурно. Надо, чтобъ у васъ было, какъ у насъ въ Россіи …» Правда ли это? Это чистый панславизмъ!» шепталъ Леси то австрійцу, то греку. И они соглашались и вздыхали и говорили: «Что́ дѣлать?» И писали всѣ объ этомъ образѣ и писали…
Кромѣ того и лично Леси былъ не совсѣмъ доволенъ Благовымъ; до него дошло, что Благовъ рисовалъ на него очень удачные карикатуры, напримѣръ такого рода: «Охота», «Лѣсъ». Стоитъ Леси съ ружьемъ и смотритъ наверхъ озабоченно. На козырекъ его форменной фуражки сѣла птичка, и онъ спрашиваетъ ее: «Скажите мнѣ, маленькая птичка, вы сѣли на фуражку мою офиціально или офиціозно? Я буду дѣйствовать сообразно съ этимъ!»
Что касается до Благова, то онъ Леси любилъ, уважалъ сердечно и, если иногда смѣялся надъ нимъ за глаза, то развѣ дружески и шутливо; а господина Бреше терпѣть не могъ, и смѣялся зло и брезгливо надъ его дурными манерами; какъ политическаго агента Благовъ остерегался французскаго консула и ненавидѣлъ его особенно, какъ представителя французской демократіи, которая была въ его глазахъ въ гражданскомъ смыслѣ олицетворенная плоскость и грязь.
Между этими тремя упрямыми, самолюбивыми и вліятельными коллегами, какъ ручей между камнями и колючими кустами, струился толстый Ашенбрехеръ, пріятно и уклончиво извиваясь и журча…