И толкнула меня въ спину: — Иди! иди!
Тогда ужъ и мнѣ стало смѣшно, и я сказалъ: «хорошо! пойду…» И пошелъ въ канцелярію, думая: «вотъ дерзкая какая она и необразованная, и у нея, смотрите, есть тоже дѣла! мои дѣла, это точно дѣла, не меньше бакѣевскаго, посмотримъ еще, что́ скажетъ м-сье Благовъ о моихъ врагахъ, о софтѣ и сеисѣ! вотъ это дѣла!»
Раздались опять шумъ и бряцанье за мной, и я увидалъ внезапно предъ собою трехъ консуловъ разомъ: Корбетъ де-Леси, Ашенбрехера, нашего эллина и съ ними трехъ кавассовъ… всѣ были въ офиціальныхъ фуражкахъ. Ставри повелъ ихъ наверхъ.
Я видѣлъ, какъ впереди всѣхъ шелъ низенькій и весь чисто-выбритый англичанинъ въ мѣховомъ длинномъ пальто и все съ манжетками женскими на сборкахъ. А за нимъ австріецъ и Киркориди, оба большіе, оба очень толсты. Но австріецъ, еще не старый и живой, не отставалъ отъ Леси, а нашъ поднимался не спѣша и дышалъ тяжело на всѣ сѣни…
Я смотрѣлъ, какъ они всѣ шли на лѣстницу, и слышалъ, что Ашенбрехеръ сказалъ по-французски: «il n’est pas trop coulant …» «Nous verrons!» отвѣчалъ Леси. А Киркориди молчалъ.
Я тотчасъ же поспѣшилъ въ канцелярію и передалъ эти слова консуловъ Бостанджи-Оглу и спросилъ, что́ такое это слово coulant. Бостанджи-Оглу кинулся искать въ словарѣ, нашелъ и съ радостью воскликнулъ:
— А! уступчивый… хорошо! это значитъ, они мирить взялись… — потомъ прибавилъ: — Бѣги, Одиссей, за Бакѣевымъ скорѣй… скажи ему.
Я тотчасъ же побѣжалъ на квартиру, разсказалъ Бакѣеву все, сказалъ, что Бреше пріѣзжалъ самъ и что онъ на снѣгъ съ камней съѣхалъ. Г. Бакѣевъ отвѣчалъ мнѣ очень сухо и печально: «благодарю васъ…» и мы вмѣстѣ вернулись въ консульство. Онъ прямо пошелъ наверхъ, туда, гдѣ собрались консулы, а я въ канцелярію.
Вотъ что́ произошло наверху.
Ашенбрехеръ лучше всѣхъ другихъ консуловъ уживался и съ Бреше, и съ Благовымъ, и съ Леси. Онъ былъ всѣхъ слабѣе въ странѣ, всѣхъ уступчивѣе, можетъ быть, и по природѣ всѣхъ добрѣе и любезнѣе. Бреше завидовалъ независимости и популярности Благова, которая все росла и росла, и ненавидѣлъ русскихъ. Корбетъ де-Леси раздражалъ ему нервы своею щепетильностью и формализмомъ и тѣмъ, что́ онъ звалъ: des simagrées britanniques!