Я опять хотѣлъ уйти поскорѣй отъ нея, но она вдругъ снова схватила рукой шубу и воскликнула совсѣмъ другимъ голосомъ:
— Ба! какая прекрасная шуба!.. Пятнышки, пятнышки, пятнышки, пятнышки. Это знаешь что́ такое? Это вѣдь рысь! Прекрасно! Очень прекрасно! Скажи мнѣ, милый барашекъ мой, это ты самъ себѣ сдѣлалъ, или тебѣ твой отецъ купилъ?..
И прежде еще чѣмъ я успѣлъ отвѣтить ей, она кинулась мнѣ лицомъ подъ шубу, спряталась у меня на груди и оттуда кричала:
— Какъ прекрасно здѣсь! Какъ хорошо пахнетъ у него тутъ въ шубѣ!.. Тепло, тепло!
Я старался оттолкнуть ее и вынуть ея голову изъ шубы; она сопротивлялась… Я начиналъ уже сердиться; киръ-Ставри улыбался, но, увидавъ наконецъ эту борьбу, сказалъ ей строго:
— Э! Зельха́! полно! оставь Одиссея! я тебѣ говорю. Я консулу на тебя пожалуюсь…
Зельха́ вышла изъ шубы моей, высокомѣрно оглядѣла меня еще разъ съ ногъ до головы, и сама очень строго обращаясь къ Ставри:
— Одиссей? Ты говоришь Одиссей? Это имя его? Одиссей? Никогда не слыхала! Какое скверное имя — Одиссей… пожала съ недоумѣніемъ плечами, еще одинъ разъ сказала: — Одиссей! что́ за вещь такая?
И вдругъ нахмурила брови, топнула на меня ногой и закричала:
— Что́ ты стоишь, море́, иди наверхъ, узнай, что́ дѣлаетъ большой эффенди… знаешь, у меня къ нему дѣло большое есть…