Онъ прибавилъ еще: — Татарскій князь крестился нѣсколько вѣковъ тому назадъ, онъ былъ добръ какъ ангелъ, и русскіе его называли «Сильно-благъ», а? Каково это? «Сильно-благъ!» Потомъ боярскій родъ Благовыхъ!
Долго размышлялъ Коэвино надъ прекраснымъ именемъ «Сильно-благъ». Мы ждали, что́ будетъ дальше. И вотъ постепенно, сразу почти незамѣтно, докторъ сталъ измѣняться; онъ какъ будто сдѣлался короче, сгорбился, пошелъ по комнатѣ медвѣдемъ, лицо его поглупѣло, опухло, и онъ заговорилъ грубо:
— А вотъ отецъ Бреше… V’la! ben! Блуза грязная, деревянные сабо, колпакъ на головѣ ночной и вилы, и вилы! И вилы… и вилы!.. И онъ вилами этими тащитъ сѣно! И онъ этими вилами сѣно пихаетъ!
И, схвативъ съ дивана подушку, докторъ началъ съ хохотомъ подпирать мнѣ ею бокъ и притиснулъ меня къ стѣнѣ, и радостно и все съ грубымъ лицомъ ревѣлъ на меня:
— А онъ вилами сѣно взваливаетъ!
Мы съ Бостанджи-Оглу до слезъ смѣялись, и докторъ казался тоже счастливъ. Онъ успокоился, сѣлъ и сталъ опять хвалить русскихъ и Благова, говорилъ много, потомъ началъ проводить параллель между самимъ собою и Благовымъ:
— Оба артисты, оба поэты, оба люди хорошаго общества, оба люди съ энергіей и съ фантазіей.
Долго наслаждался докторъ, проводя эту параллель, которая ему очень льстила, и наконецъ, обратясь къ Бостанджи-Оглу, спросилъ его весело:
— Скажи мнѣ, мой дорогой Бостанджи-Оглу, развѣ я не правъ? а? Развѣ я не правъ? Развѣ между мною и Благовымъ нѣтъ нѣкоего существеннаго, такъ сказать, сходства, онтологическаго, могу даже сказать, единства?
Бостанджи-Оглу молчалъ и улыбался не безъ смущенія.