Я разсказалъ ему, какъ Коэвино хвалилъ его и отца его, и бранилъ Бреше и отца Бреше, какъ онъ потомъ долго настаивалъ, чтобы Бостанджи-Оглу согласился съ нимъ, будто бы у него, доктора, очень много сходства въ характерѣ и во всемъ съ г. консуломъ… За это и произошла ссора, потому что Бостанджи-Оглу отвѣчалъ: «Далеко вамъ до г. Благова!»
Разсказывай, я руководился одною мыслью — сказать правду (я все заботился прежде всего о себѣ, чтобы всячески угодить г. Благову); но мнѣ было вмѣстѣ съ тѣмъ и жалко доктора; я ожидалъ, что г. Благовъ сейчасъ же начнетъ утѣшать своего огорченнаго писца и пообѣщаетъ ему принудить доктора извиниться… Такъ, мнѣ казалось, требовали и справедливость, и даже собственное самолюбіе консула; ибо нельзя же человѣку, хотя бы и доброму и, можетъ быть, умному, но надъ которымъ всѣ смѣются, позволить безнаказанно сравнивать себя, стараго безумца и малодушнаго хвастуна, съ кѣмъ же?.. съ представителемъ Россіи, блестящимъ консуломъ, котораго всѣ чтутъ и даже боятся!.. Я все еще не могъ рѣшить, что́ такое этотъ Коэвино, нарушавшій такъ безсовѣстно всѣ наши мѣстныя, столь опредѣленныя, столь древнія и столь ясныя правила житейской мудрости, общественныхъ приличій и даже нерѣдко и нравственности (напримѣръ въ открытой близости къ Гайдушѣ или въ дѣлѣ съ женой почтеннаго Арванитаки).
Каково же было мое удивленіе, когда я увидалъ, что г. Благовъ не придалъ всему этому дѣлу ни малѣйшаго значенія и, смѣясь отъ всего сердца моему разсказу, воскликнулъ:
— Бѣдный Коэвино! бѣдный! Какъ жаль мнѣ, что это случилось…
Я смотрѣлъ въ недоумѣніи на всѣхъ, и всѣ мои понятія о справедливости и о правахъ консульскаго самолюбія пошатнулись и пришли въ какое-то смятеніе.
— А дальше что́? — спросилъ г. Благовъ у Бостанджи.
И Бостанджи-Оглу самъ казался еще больше меня удивленъ… Не думалъ ли и онъ, что консулъ скажетъ: «послать за Коэвино!» Или какъ мнѣ про сеиса и софту: «Мы отыщемъ и накажемъ его!»
— Дальше что́? — переспросилъ Бостанджи-Оглу, робко понижая голосъ. — Дальше, онъ ушелъ.
Г. Благовъ молча кушалъ; и мы всѣ молчали. Бостанджи-Оглу, не дождавшись ничего отъ консула, до того, наконецъ, вышелъ изъ себя, что возобновилъ разговоръ почти съ крикомъ изступленія:
— Господинъ Благовъ, что́ жъ мнѣ дѣлать? Этотъ человѣкъ глубоко оскорбилъ меня! Я не лодочникъ, не слуга простой… Я не могу послѣ этого служить болѣе при консульствѣ…