Бакѣевъ отвѣчалъ: «Ничего. Вы знаете турецкія проволочки. Свидѣтелей не было».
Консулъ, помолчавъ, сказалъ: «Конечно, если свидѣтелей не было, то турки пожалуй правы… Я самъ на ихъ мѣстѣ поступилъ бы такъ. Но… На своемъ мѣстѣ я теперь сдѣлаю иначе!»
«À la Bréchet?» попробовалъ было сказать съ насмѣшкою Бакѣевъ, но консулъ отвѣчалъ ему весело: «Да, à la Bréchet!»
И обратясь опять ко мнѣ, онъ прибавилъ: «Мы сегодня же отыщемъ твоихъ недруговъ и накажемъ сами ихъ крѣпко!»
Такъ кончился разговоръ со мной.
Бостанджи-Оглу съ самаго начала обѣда, какъ я сказалъ, уже сидѣлъ опустивъ глаза и всячески старался привлечь на свою тоску и отчаяніе вниманіе г. Благова, но это ему долго не удавалось; наконецъ консулъ заговорилъ о Коэвино.
— Мнѣ такъ досадно, — сказалъ онъ, — что я доктора до сихъ поръ не видалъ. Не понимаю, отчего онъ не пришелъ обѣдать. Мнѣ одну минуту даже послышался его голосъ внизу… Какъ будто его рѣзали…
Тогда Бостанджи-Оглу, принявъ видъ еще болѣе обиженный, привсталъ немного со стула, покраснѣлъ, на глазахъ его показались слезы, и онъ началъ такъ:
— Ки́ріе про́ксене! Коэвино точно былъ внизу въ канцеляріи… Я говорилъ ему о вашемъ приглашеніи… И онъ безъ всякой причины выругалъ меня подлецомъ, побродягой… Нѣтъ! Я продолжать не могу… Пусть Одиссей разскажетъ… Онъ былъ свидѣтелемъ…
— Что́ такое? что́ такое? — спросилъ консулъ съ удивленіемъ.