Онъ сказалъ ему по-русски:
— Курскіе помѣщики хорошо пишутъ! (Помѣщики значитъ — благородные, дворяне… Не уроженецъ ли Курской области былъ г. Бакѣевъ?)
Послѣ этого консулъ заставилъ меня подробно разсказать о дѣлѣ Назли и моемъ, несмотря на присутствіе за обѣдомъ маленькой турчанки, которая, впрочемъ, по-гречески говорила очень дурно, а серьезныхъ разговоровъ и вовсе не могла понять.
Однако осторожность никогда не мѣшаетъ, и я старался, съ одной стороны, въ разсказѣ моемъ избѣгать собственныхъ именъ и званій, а съ другой — уклонялся всячески отъ слишкомъ яснаго изображенія дѣйствій г. Бакѣева, боясь и его (безъ того огорченнаго) оскорбить и противу себя возстановить какъ-нибудь. Я не говорилъ: «Назли, митрополитъ, попъ Ко́ста, попъ Арсеній, Сулейманъ-дервишъ»; я говорилъ: «Нашъ большой іерей — про митрополита, а про Ко́сту — тотъ, который все дѣлаетъ, знаете? А про Назли — и́ прозели́тосъ (прозелитка)». Зельха́ знала только: деспотъ-эффенди; слово іерей для нея было не такъ понятно, какъ попъ, а прозелитка — для нея было то же, что для меня «курскій помѣщикъ».
Консулъ былъ благосклоненъ и внимателенъ, и я, ободряясь все болѣе и болѣе, одушевляя себя воспоминаніями этихъ событій, еще столь недавнихъ и для меня конечно очень важныхъ, чувствовалъ самъ, что говорю хорошо, выразительно и просто, и искусно въ одно и то же время.
Я говорилъ такъ: «Тогда… какъ я вдругъ увидалъ предъ собою на базарѣ этого страшнаго юродиваго съ сѣкирою, дрогнуло у меня сердце!.. Однако, слава Богу, мы дошли куда нужно съ тою женщиной, съ прозелиткой, и пріѣхалъ главный іерей нашъ, и нашелъ ее у гробницы святого; онъ пожалѣлъ ее и послалъ меня сюда къ г. Бакѣеву. Г. Бакѣевъ дальше самъ изволитъ знать все это лучше меня…»
О софтѣ и сеисѣ я говорилъ открыто: тутъ нечего было скрывать.
Г. Благовъ слушалъ меня съ дружескою, ободряющею улыбкой и только два раза прервалъ меня. Разъ онъ сказалъ мнѣ самому: «Ты хорошо говоришь. И ты очень ловокъ, я вижу. Изъ тебя со временемъ выйдетъ, я вижу, прекрасный драгоманъ!» (Тріумфъ, послѣ котораго вся кровь во мнѣ взыграла, и я заговорилъ еще умнѣе и лучше.)
А другой разъ, когда, желая яснѣе отличить іерея Арсенія отъ іерея Ко́сты, я движеніемъ руки показалъ на груди своей какъ бы большую бороду, спрашивая: «Вы понимаете, ваше сіятельство?» Г. Благовъ отвѣчалъ мнѣ: «Подожди минуту, сейчасъ!..» И, обратясь кЪ Бакѣеву и къ Бостанджи-Оглу, которые оба сидѣли унылые и сумрачные, онъ сказалъ имъ: «Этимъ жестомъ Одиссей напомнилъ мнѣ мой собственный жестъ. Тамъ, знаете, у границы, гдѣ колоколъ… Сидѣли мы одни съ этимъ каймакамомъ, который объявилъ мнѣ, что «воздухъ моего благоуханія дошелъ и до него», и говорили откровенно объ этомъ дѣлѣ… Мнѣ хотѣлось расположить его къ намъ какимъ-нибудь обѣщаніемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ связывать себя словомъ не хотѣлось. Я сказалъ ему: «Эффенди, вамъ самимъ выгодно угодить большинству населенія, и сверхъ того вы понимаете, что мы, русскіе, одной вѣры съ ними. Намъ это пріятно, и Россія никогда, вы это знаете сами, услугъ не забываетъ». И, говоря это, я вотъ точно такъ, какъ онъ теперь, провелъ рукой около шеи по груди… какъ орденъ виситъ. И каймакамъ такъ хорошо понялъ меня, что покраснѣлъ и глаза опустилъ отъ смущенія… Ну, продолжай теперь (сказалъ мнѣ, кончивъ свой разсказъ, Благовъ). Ты видишь, я даже тебѣ подражаю… «Тамъ, на границѣ, гдѣ колоколъ…» У васъ надо этому здѣсь учиться у грековъ, у болгаръ и армянъ. Вы, я думаю, когда родитесь, то не просто родитесь, какъ въ другихъ мѣстахъ люди, а какъ-нибудь политически и тонко…»
Такъ шутя хвалилъ меня консулъ. Когда же я разсказалъ о томъ, какъ меня били турки и какъ велики были пятна на боку и спинѣ моей, Благовъ воскликнулъ: «Каково!» И спросилъ у Бакѣева: «Что́ же было сдѣлано?»