— Будемъ мы продолжать?
— Конечно, конечно! — отвѣтили тѣ, и на лицахъ ихъ тотчасъ же явилась улыбка въ ожиданіи одномъ, что́ скажетъ имъ Дели-Пе́тро.
Дели-Пе́тро откашлянулся, расправилъ бакенбарды и, ставъ величественно посреди комнаты, продолжалъ рѣчь, которую видно я на мигъ прервалъ моимъ приходомъ.
— Итакъ, я сказалъ, — началъ онъ, дѣлая томные глаза и все играя бакенбардами, — я сказалъ, что русскіе бываютъ нѣсколькихъ и даже очень многихъ сортовъ. Прежде всего великіе русскіе; потомъ малые русскіе, иначе называемые у насъ на Дунаѣ и́ Хохо́лидесъ. Есть еще русскіе-германцы; люди не плохіе, подобные Дибичу Забалканскому, и наконецъ есть еще… особые русскіе, издалека откуда-то, изъ Уральскихъ горъ, Уральскій Росскій. Таковъ былъ, напримѣръ, у насъ не господинъ Петровъ, который тамъ недавно, а его предмѣстникъ, господинъ Бунинъ… Я даже спрашиваю себя, зачѣмъ это Бу- нинъ … нинъ?.. Настоящій русскій долженъ быть овъ и евъ … Прежде всего овъ. Этотъ господинъ Бу- нинъ не имѣлъ въ себѣ того, нѣкоего тонкаго и вмѣстѣ съ тѣмъ властительнаго вида, который имѣютъ всѣ благородные великоруссы, даже и тѣ изъ нихъ, которые не богаты. Таковъ былъ, напримѣръ, предмѣстникъ господина Бунина, генеральный консулъ м-сье Львовъ. При немъ господина Бунина никто не слыхалъ у насъ; онъ жилъ въ глухомъ и безвыходномъ переулкѣ, и, какъ Львовъ заговоритъ съ нимъ, онъ вотъ такъ (Хаджи-Хамамджи вытянулся и руки по швамъ). А какъ уѣхалъ Львовъ, и назначили его. Что́ за диво! думаю я, Бунинъ тамъ… Бунинъ здѣсь… Бунинъ наполняетъ шумомъ весь городъ… Бунинъ въ высокой косматой шапкѣ… У Бунина по положенію четыре кавасса турка, въ турецкихъ расшитыхъ одеждахъ съ ножами… да! А сверхъ положенія десять охотниковъ изъ грековъ, въ русской одеждѣ и въ военныхъ фуражкахъ. Бунинъ идетъ къ пашѣ — пять человѣкъ направо впереди, пять человѣкъ налѣво… А Бунинъ самъ въ большой шапкѣ. Monsieur Бунинъ здѣсь, говорю я, monsieur Бунинъ тамъ! Сегодня онъ съ беями другъ и пируетъ съ ними; завтра онъ видитъ, что бей слишкомъ обидѣлъ болгарина-поселянина; онъ беретъ самого бея, связываетъ его, сажаетъ на телѣгу и съ своимъ кавассомъ шлетъ въ Порту связаннаго… И турки молчатъ! Сегодня Бунинъ болгарскую школу учреждаетъ; завтра Бунинъ ѣдетъ самъ встрѣчать новаго греческаго консула, котораго назначили нарочно для борьбы противу него, противу панславизма въ тѣхъ краяхъ, и самъ приготовляетъ ему квартиру. Сегодня Бунинъ съ пашою другъ. Онъ охотится съ нимъ вмѣстѣ; ѣстъ и пьетъ вмѣстѣ… «Паша мой! паша мой!» Завтра онъ мчится въ уѣздный городъ самъ верхомъ съ двумя кавассами и греками-охотниками; входитъ внезапно въ засѣданіе меджлиса. Мудиръ встаетъ. «Разъ—два!» Двѣ пощечины мудиру, и Бунинъ на коня и домой. И съ генералъ-губернаторомъ опять: «Паша мой! паша мой!» «Что́ такое? Что́ за вещь?» Вещь та, что мудиръ прибилъ одного болгарина, русскаго подданнаго; а паша слишкомъ долго не бралъ никакихъ мѣръ для наказанія мудира. Понимаете? «Мы съ пашой все друзья! Зачѣмъ мнѣ на него сердиться? Онъ безсиленъ для порядка, для строгаго исполненія трактатовъ, обезпечивающихъ жизнь, собственность, честь и подсудность иностранныхъ подданныхъ — такъ я самъ буду своихъ защищать..!» А? Что́ скажете вы — не Уральскія это горы?.. (Такъ, кончивъ разсказъ свой, спросилъ Хаджи-Хамамджи съ удовольствіемъ, какъ бы сочувствуя этому уральскому духу Бунина.)
Исаакидесъ былъ тоже очень доволенъ этимъ и сказалъ:
— Такихъ людей здѣсь надо!
Но Несториди замѣтилъ на это такъ:
— Что́ тутъ дѣлать Уральскимъ горамъ, добрый вы мой Хаджи-Хамамджи! У насъ Бреше изъ Парижа такой же…
Хаджи-Хамамджи, выслушалъ его, приклонивъ къ нему ухо, и вдругъ, топнувъ ногой, воскликнулъ:
— Не говорите мнѣ о французахъ! Извольте! Скажите мнѣ, Бреше пьетъ раки съ беями турецкими, такъ, что до завтрака онъ болѣе византійскій политикъ, а послѣ завтрака болѣе скиѳъ?