— Ты… дрянь, — отвѣчала Зельха́ съ небрежнымъ, аристократическимъ презрѣніемъ.
— Молчи! — возразила Эисме́́ съ еще большимъ гнѣвомъ. Но въ эту минуту мать Зельхи́, которая уже сѣла было на полъ около музыкантовъ своей партіи и собиралась ударить въ бубенъ, вскочила и, бросившись къ дочери, рванула ее очень сильно за руку, восклицая:
— Говорила я тебѣ, потерянная, не заводи ссоры; пошла, дура, прочь отъ нихъ; ты дѣвушка — и тебѣ стыдно.
Бостанджи-Оглу тоже вмѣшался и, обращаясь къ Зельхѣ, убѣждалъ ее не шалить. А мать ей сказала тоже еще разъ: «ты дѣвушка — тебѣ стыдно». Другія танцовщицы тогда засмѣялись, восклицая: «дѣвушка, дѣвушка!» Но мужъ Эисме́, страшный, худой и небритый цыганъ, похожій на того, который казнилъ несчастнаго Саида, закричалъ женѣ съ полу: «оставь!» Женщины замолчали, музыка заиграла, и всѣ они сѣли на полъ и хоромъ мирно всѣ запѣли пѣснь о нападеніи разбойниковъ на путника въ горахъ.
Оселъ мой медленно ступалъ
Тропинкой узкой надъ обрывомъ.
О, ужасъ! я боюсь, что пропаду средь этого Парнаса!..
И вдругъ изъ-за кустовъ пять-шесть ребятъ въ одеждѣ грязной, и на́голо ножи…
Зельха́ не удостоила сѣсть на полъ. Она опять подошла ко мнѣ и, ничуть не стѣсняясь, раскинулась на великолѣпномъ диванѣ Благова и улыбнулась мнѣ такъ мило, поглядѣла на меня такъ внимательно, такъ ласково, что я внезапно вспомнилъ мой вчерашній сонъ и весь содрогнулся отъ какой-то новой, отъ какой-то внезапной радости. Встрепенулся радостью, мнѣ самому не понятною. Это чувство было похоже на какую-то струю или какую-то тончайшую стрѣлку, которая изъ глазъ моихъ, изъ устъ, отвѣтившихъ противъ воли ей такою же улыбкой, полной выраженія, проникла глубоко, глубоко въ сердце мое… Да! въ сердце я говорю это не иносказательно, а просто, ибо я подобнаго ничего не ощущалъ еще ни разу. И мое неопытное сердце затрепетало отъ радости и страха… Я переступилъ въ этотъ мигъ черезъ какую-то незримую волшебную черту. Я пересталъ ея бояться и не хотѣлъ гнать ее прочь.
Около насъ въ эту минуту не было никого. Музыка все громче и громче играла; пѣвцы и пѣвицы все возвышали голоса; громче и громче звучалъ тамбуринъ старухи; яркія лампы и свѣчи блистали вокругъ, озаряя пестроту просторнаго жилища. Милый Кольйо опять ходилъ съ чарующею благовонною курильницей; пышная юбка его качалась при каждомъ осторожномъ шагѣ, которымъ ступалъ онъ по клѣтчатой цыновкѣ…