О Боже мой! Что́ сталось со мной! Я не хочу уже болѣе удаляться отъ «душистой и горькой моей травки»…
Цвѣтокъ соблазна и грѣха! Мной внезапно овладѣлъ тотъ самый младшій, тотъ нѣжный и маленькій демонъ, самый быстрый и крылатый изъ всѣхъ демоновъ упоительнаго зла, котораго меня такъ долго учили бояться. Я сказалъ ей только два слова: «что́ ты, моя Зельха́?» и взялъ ее осторожно за маленькую руку подъ складками моей широкой одежды, чтобы никто не видалъ. Она отвѣчала: «ничего» и сама незамѣтно ни для кого пропускала свои пальцы одинъ за другимъ между моими и, сжимая ихъ все крѣпче и крѣпче, вдругъ обернулась лицомъ къ цыганамъ и, выждавъ минуту, запѣла вмѣстѣ съ ними, отворачиваясь отъ меня и все съ бо́льшимъ чувствомъ сжимая мои пальцы своими. Мнѣ казалось, что я слышу, какъ скрипитъ подъ моею рукой нѣжный шелкъ ея перчатокъ; мнѣ казался этотъ звукъ сильнѣе и тамбурина, и скрипокъ, и громкихъ возгласовъ пѣвицъ.
Такъ сидѣли мы довольно долго; никто не замѣчалъ, что мы держимся за руки. Наконецъ вошли гости: докторъ Арванитаки, Куско-бей и два другихъ архонта, Вро́ссо и Ме́ссо. Ихъ провожалъ Бостанджи-Оглу. Я поспѣшно всталъ и почтительно поклонился, но Зельха́ не обратила на нихъ никакого вниманія.
Вро́ссо былъ одинъ изъ самыхъ почтенныхъ нашихъ янинскихъ архонтовъ. Онъ очень недурно понималъ вопросы высшей международной политики. Но въ мелкія интриги мѣстныхъ партій вмѣшиваться не любилъ.
Еще немного погодя пришелъ Несториди, пришли Исаакидесъ и Бакѣевъ.
Наконецъ вышелъ и самъ г. Благовъ. Всѣ окружили его привѣтствуя и всѣ потомъ сѣли; сѣлъ и я въ сторонѣ и внимательно слушалъ. Исаакидесъ первый счелъ долгомъ упомянуть о наказанныхъ оскорбителяхъ моихъ, сеисѣ и софтѣ. Указывая на меня съ улыбкой, онъ сказалъ:
— Мы съ радостью услыхали, что бѣдный Одиссей отмщенъ.
Но льстивый Ме́ссо перебилъ его, стремительно воскликнувъ:
— О, конечно! Ваше сіятельство изволили снизойти до этихъ негодяевъ и удостоили ихъ наказать сами, дабы свѣтъ зналъ, что юноша, который наслаждается россійскимъ покровительствомъ, какъ сынъ вашего драгомана, не можетъ быть оскорбляемъ.
— Что́ жъ мнѣ остаѣалось больше дѣлать? — сказалъ Благовъ. — Я думалъ…