Зельха́ еще подумала, еще посмотрѣла то на Благова, то на другихъ и вдругъ съ ребяческою радостью, соскочивъ съ колѣнъ ѳракійскаго купца, стала посреди комнаты и громко воскликнула, указывая на меня пальцемъ:
— Его люблю! Его! Одиссей всѣхъ лучше, Одиссея!..
Пріемная задрожала отъ хохота, отъ рукоплесканій, отъ криковъ:
— Браво, Зельха́! Аферимъ! Браво!.. Вотъ здравый выборъ!.. Да! «два нѣжныхъ цвѣточка юности»… Молодецъ, Одиссей!.. — кричалъ Коэвино.
Я какъ только могъ быстрѣе спустился на полъ за спинку консульскаго кресла, чтобы скрыть тамъ мое смущеніе. Г. Благовъ, нагнувшись, поднялъ и вывелъ меня, смѣясь надо мной, оттуда.
— Онъ герой дня теперь, — замѣтилъ про меня Вро́ссо.
— Вы счастливы на мусульманокъ, — сказалъ мнѣ благосклонно австрійскій консулъ.
— Не избалуйте, не испортите его такъ рано! — сказалъ чей-то голосъ изъ толпы. И я узналъ, конечно, голосъ моего загорскаго наставника Несториди.
Я стоялъ, сложивъ смиренно руки спереди и лицемѣрно опуская очи, но… тщеславіе уже вселилось въ меня… И я самъ не зналъ, какого рода было мое смущеніе. Смущеніе истинной стыдливости или волненія радости, что я играю такую важную роль и въ такомъ высокомъ для меня кругу…
Однако вскорѣ всѣ оставили меня въ покоѣ. Музыкантовъ отпустили надолго отдохнуть внизъ, и шумъ утихъ.