Гости разошлись по разнымъ комнатамъ. Благовъ увелъ въ кабинетъ Ашенбрехера и что-то шепталъ тамъ ему. Киркориди бесѣдовалъ солидно съ нѣсколькими архонтами о коммерческихъ дѣлахъ.
Коэвино, который такъ долго крѣпился и такъ долго молчалъ въ этотъ вечеръ, желая сохранить больше достоинства и величія предъ архонтами, наконецъ измѣнилъ себѣ. Увидавъ, что Ашенбрехеръ ушелъ изъ пріемной и что даже мусульманъ нѣтъ болѣе въ комнатѣ, онъ окружилъ себя нѣсколькими слушателями и говорилъ съ восторгомъ объ одномъ своемъ новомъ открытіи.
— Меня тѣснилъ до сихъ поръ узкій патріотизмъ Эллады… Но теперь и я понялъ, что и я патріотъ; патріотъ великій, изступленный… Моя родина, мой очагъ теперь — православіе. Вотъ мощный, необъятный патріотизмъ! Ты протестантъ? Прочь! ты не будешь со мной въ раю вмѣстѣ! Ты турокъ, папистъ?.. Прочь!.. А ты сербъ? О! иди сюда, братъ мой! Ты будешь со мной вмѣстѣ въ раю… Ты русскій? — Будешь! Ты валахъ? — Ты будешь!.. Иди сюда, о возлюбленный мой!..
Слушатели вторили ему дружелюбно.
Г. Бакѣевъ долго ходилъ по залѣ съ Хаджи-Хамамджи подъ руку; онъ съ увлеченіемъ жаловался ему на Бреше и спрашивалъ: «Скажите, что́ жъ мнѣ было дѣлать?»
Хаджи-Хамамджи почтительно и внимательно слушалъ его, подставляя ухо, и соглашался, что дѣлать было нечего.
Потомъ, когда г. Бакѣевъ оставилъ ѳракійскаго купца, къ этому послѣднему подошли Исаакидесъ, Вро́ссо, Несториди и Арванитаки, подошелъ и я послушать. (Смотрѣть уже было не на что́: она ушла внизъ.)
Несториди спросилъ вполголоса:
— Что́ жъ, господинъ Хамамджи, какъ вамъ понравился амфитріонъ нашъ?
— Уральскій росскій? — спросилъ Исаакидесъ, напоминая вчерашнюю бесѣду.