— О, нѣтъ! — отвѣчалъ Дели-Пе́тро значительно и тихо. — О, нѣтъ… велико-росскій, велико-росскій…
— А тотъ, Бакѣевъ? — шепнулъ ему почти на ухо Вро́ссо.
Дели-Пе́тро еще тише и бросая поочередно на всѣхъ насъ свой любимый многозначительно-томный взоръ повторилъ нѣсколько разъ:
— Малый росскій, малый росскій… Я нахожу, что малый росскій.
Конечно, всѣмъ стало очень смѣшно это слышать, и всѣ мы чувствовали, что въ этой остротѣ большая правда.
Такъ время шло до ужина…
Меня кавассы и Кольйо позвали помогать въ столовую, и я съ радостью тоже носилъ посуду и накрывалъ столъ. Все было хорошо, но Бостанджи-Оглу опять и тутъ смутилъ меня. Онъ таинственно отозвалъ меня въ сторону и шепнулъ мнѣ:
— Не видалъ ты, бѣдный, какъ у консула измѣнилось лицо, когда эта пропащая дѣвчонка на тебя, а не на него указала, что ты лучше всѣхъ!..
— Поди ты, — сказалъ я ему съ досадой. — Господинъ Благовъ даже не удостаиваетъ заниматься такими пустяками. У тебя все злое на умѣ! А у него званіе высокое, и онъ можетъ быть стыдился при народѣ, чтобъ она въ угоду ему на него не указала… Она еще дитя!
— Дитя! — возразилъ онъ съ гнусною, циническою усмѣшкой. — Весь баталіонъ низамовъ, я думаю, знакомъ съ ней… Я человѣкъ тертый и знаю всѣ дѣла… А ты еще дуракъ…