Опять гремѣли стулья, опять звенѣли стаканы…
Хаджи-Хамамджи вставалъ и начиналъ говорить нѣсколько разъ понемногу. Одинъ разъ онъ воскликнулъ:
— Пью за здоровье господина Благова и всѣхъ великихъ русскихъ! Потомъ: — За здоровье господина Бакѣева и малыхъ русскихъ!
Благовъ не воздержался отъ улыбки, а Бакѣевъ смутился.
Въ послѣдній разъ Дели-Пе́тро говорилъ нѣсколько пространнѣе. Онъ опять возвратился къ любимому предмету своему, къ тому, какіе бываютъ на свѣтѣ разные народы, разные люди и въ особенности разные русскіе …
Эту рѣчь его безпрестанно всѣ прерывали рукоплесканіями и восторженнымъ смѣхомъ.
Такъ какъ никто изъ присутствовавшихъ здѣсь, кромѣ Несториди, Исаакидеса и меня, не слыхалъ еще ничего объ этомъ, то онъ и началъ такъ:
— Есть еще и другое раздѣленіе; напримѣръ, есть русскіе съ рубашкой внутрь и есть другіе русскіе съ рубашкой наружу. Русскіе съ рубашкой наружу имѣютъ привычку…
Тутъ онъ разстегнулъ немного рубашку на мощной груди своей, выразилъ на лицѣ своемъ нѣчто серьезное и задумчивое и началъ не спѣша класть себѣ туда, приговаривая каждый разъ: «Во имя Отца и Сына»… кусокъ хлѣба со стола, апельсинъ, вынулъ изъ кармана записную книжку и ее туда же… Потомъ, поспѣшно оглянувшись въ обѣ стороны, схватилъ вдругъ двѣ серебряныя ложки и опустилъ ихъ туда.
Рукоплесканія огласили столовую; слуги и кавассы даже не могли служить и смѣялись. Маленькій Але́ко поставилъ тарелку на полъ и, забывъ все почтеніе къ властямъ, смѣялся громко, глядя на ѳракійскаго политика.