Хаджи-Хамамджи продолжалъ:
— Однако русскіе съ рубашкой наружу имѣютъ великое качество. Это — даръ дисциплины и покорности и уваженія къ властямъ. Однажды одно изъ лицъ царской фамиліи поѣхало въ сопровожденіи нѣсколькихъ генераловъ и высшихъ офицеровъ на катерѣ по Финскому заливу; катеръ опрокинулся, и всѣ стали тонуть. Пріѣхали поспѣшно другія лодки на помощь, и начали люди доставать тонувшихъ изъ воды… Вынутъ за волосы (Хаджи-Хамамджи схватывалъ что-то рукою въ воздухѣ и подносилъ къ глазамъ такъ, какъ смотритъ человѣкъ на волосы, когда они падаютъ отовсюду у него между пальцевъ, которыми онъ провелъ по головѣ). Вынутъ и смотрятъ… «Кто это… Князь?» Нѣтъ! матросъ! (и онъ молча раскрывалъ руку, бросая матроса опять въ воду); обращался въ другую сторону, въ иномъ мѣстѣ ловилъ рукой: «Адмиралъ?» Нѣтъ! (и опять бросалъ, пока не нашелъ и князя и адмирала)…
Всѣ начинали смѣяться, но Хаджи-Хамамджи попросилъ вниманія и присовокупилъ: «Эти свойства и составляютъ главную силу Россіи… Сила Россіи необходима не только намъ всѣмъ здѣсь на Востокѣ, она необходима и самой западной Европѣ, въ которой такъ много элементовъ раздора. Да здравствуетъ русскій съ рубашкой наружу!»
Ашенбрехеръ восхищался ѳракійскимъ ораторомъ и спросилъ у г. Благова: «Гдѣ вы его нашли?» Г. Благовъ отвѣчалъ: «Онъ меня нашелъ, а не я его!»
Наконецъ встали изъ-за стола и ушли въ гостиную пить кофе.
Г. Бакѣевъ еще разъ доказывалъ Хаджи-Хамамджи, что онъ напрасно назвалъ его малымъ русскимъ, что онъ почти москвичъ, и старался объяснить ему, что́ такое хохлы.
Хаджи-Хамамджи извинялся и отвѣчалъ ему убѣдительно, что онъ, выпивъ за здоровье г. Благова и всѣхъ великорусскихъ, не зналъ, куда дѣть малороссовъ, и такъ какъ онъ слышалъ, что ихъ числомъ меньше, то и нашелъ приличнымъ отдать ихъ секретарю, такъ сказать второму лицу послѣ консула.
Г. Бакѣевъ все-таки казался недоволенъ этимъ, и такъ они ушли.
Я, хоть немного, но пилъ вино и былъ очень сытъ, и весьма радъ, и всѣми доволенъ. Пошелъ я въ свою пріятную комнатку; зажегъ свѣчу, распустилъ немного кушакъ, легъ на диванъ и досталъ опять газету, въ которой мое смиренное имя стояло рядомъ съ именами столькихъ знаменитыхъ людей.
Я прочиталъ снова корреспонденцію Исаакидеса; и, несмотря на то, что въ ней было для меня столько лестнаго, я, читая ее во второй разъ, сталъ понимать, что есть тутъ ложь… будто бы мы, христіане, здѣсь ни кушать, ни спать, ни веселиться… ни ходить по улицѣ не можемъ. А дерутся? Гдѣ же не дерутся?.. Когда и въ свободной Элладѣ лодочникъ убилъ даже матроса! И яснѣе вдругъ чѣмъ вчера поутру мнѣ стали слова Благова: «не въ страданіяхъ христіанъ вопросъ, потому что вовсе ужъ не такъ велики они, а въ ихъ желаніяхъ».