«И въ Турціи, думалъ я, развѣ худо живется человѣку, когда онъ счастливъ, какъ я теперь», и такъ я задумался надъ этимъ, что и не замѣтилъ, какъ на боковой двери поднялась занавѣска и вошла Зельха́.
Она подкралась къ моему дивану, кинулась ко мнѣ и сѣла съ громкимъ смѣхомъ около меня. Въ первый разъ сегодня увидалъ я, что она такъ весела и такъ часто смѣется. Исповѣдуюсь и признаюсь тебѣ, мой другъ, я только теперь понимаю… до чего я тогда ей самъ обрадовался!
Я поспѣшилъ подвинуться и дать ей больше мѣста и спросилъ ее ласково, устала ли она.
— Устала, — отвѣтила она, улыбаясь, и потомъ молча стала глядѣть на меня.
Мы поговорили о разныхъ предметахъ, совсѣмъ постороннихъ. Наконецъ я взялъ ее за руку и спросилъ, сняла ли она перчатки… «Сняла», — отвѣчала она. Потомъ приблизила мою руку къ лицу своему и безцремонно понюхала ее и сказала: «Твои руки хороши, толще моихъ, только онѣ ничѣмъ не пахнутъ, а мои пахнутъ духами левантинскими».
— Ты любишь консулосъ-бея? — спросилъ я ее.
— Очень люблю, — отвѣтила она. — Онъ мнѣ сегодня еще четыре золотыхъ далъ.
— Люди говорятъ, у него есть любовь къ тебѣ, Зельха́… такая, знаешь… большая…
— Кто знаетъ! — сказала она уже болѣе серьезно и положила себѣ въ ротъ мастику и начала жевать ее.
— А ты любишь его? — еще спросилъ я ее.