Долго сидѣлъ я такъ, сокрушаясь, одинъ. Я слышалъ, какъ въ залѣ толпой уходя прощались гости; узнавалъ голоса, слышалъ ея беззаботный, безстрашный, неразумный смѣхъ. Слышалъ, какъ Благовъ приказывалъ, чтобы музыканты играя провожали гостей чрезъ весь дворъ до воротъ по обычаю Востока.
Музыка удалялась, утихала, утихла вовсе вдали. Я же сидѣлъ и все сокрушался.
Консулъ потомъ приказывалъ что-то въ залѣ кавассамъ; потомъ прошелъ Кольйо по залѣ изъ спальни Благова тихо въ своей мягкой обуви. Только доски скрипѣли. И я содрогался и отъ этого скрипа, и отъ легкаго стука консульскихъ каблуковъ.
Стукнули еще двѣ-три двери въ домѣ. Наконецъ все затихло. А я все еще сидѣлъ и говорилъ себѣ: «Маменька моя, маменька! Что-то онъ скажетъ мнѣ завтра? Что́ заговоритъ онъ поутру?
Камень Сизифа низринулся въ одинъ мигъ съ недосягаемой вершины и въ паденіи своемъ онъ разрушилъ мгновенно все зданіе богатства, славы, наслажденія, которое я успѣлъ уже мысленно воздвигнуть въ эти два незабвенные дня моей жизни, и самъ я лежалъ теперь во прахѣ и ужасѣ подъ этими позорными обломками, подъ этими презрѣнными остатками моихъ малодушныхъ мечтаній и страстей. Я поздно уснулъ, забывъ раздѣться, и Богу въ эту ночь отъ чрезмѣрнаго унынія не въ силахъ былъ молиться.
IV.КАМЕНЬ СИЗИФА.
ЕЩЕ ИЗЪ ВОСПОМИНАНІЙ ОДИССЕЯ ПОЛИХРОНІАДЕСА, ЗАГОРСКАГО ГРЕКА
I.
«Скажи мнѣ, наконецъ, Одиссей мой, что́ жъ сталось съ тяжелымъ камнемъ Сизифа, который низвергся такъ внезапно съ той вершины, гдѣ ты думалъ утвердить твое дѣтское счастіе?» Такъ пишешь ты мнѣ, мой добрый другъ, въ послѣднемъ твоемъ письмѣ изъ Аѳинъ. Ты повторяешь: «Я жду!» и совѣтуешь мнѣ забыть тѣ опасенія, на которыя я указывалъ въ моихъ тебѣ отвѣтахъ. «Не тревожься (говоришь ты), не стыдись писать мнѣ о внутреннихъ буряхъ твоего дѣтскаго самолюбія и томительныхъ радостяхъ твоихъ весеннихъ дней, о давно протекшихъ годахъ мира и забвенія на милой твоей родинѣ.»
«Все возрастающая день ото дня трагическая мощь того исполинскаго потока исторіи, въ кровавыя волны котораго мы всѣ (всѣ до одного) жители христіанскаго Востока влечемся неудержимо теперъ и съ энтузіазмомъ, и съ ужасомъ, — эта трагическая мощь великихъ событій дня не заставитъ меня, Одиссей мой, забыть нашу дружбу; и трубный призывъ, увѣнчанный лаврами Кліо, не заглушитъ вполнѣ въ моемъ сердцѣ ни милыхъ мнѣ жалобъ твоего отроческаго унынія, ни любовныхъ пѣсенъ забавной турчанки твоей, ни звуковъ твоего благочестиваго псалмопѣнія въ православныхъ церквахъ прекраснаго Эпира. Будь покоенъ! Пиши, пиши все такъ же искренно, какъ ты писалъ до сихъ поръ, и, если мнѣ самому придетъ очередь стать въ ряды бойцовъ за свободу Греціи и всего христіанства, я прочту со вниманіемъ и съ улыбкой радости твои правдивыя строки даже при свѣтѣ бивуачныхъ огней и наканунѣ опаснаго боя.»