Это становилось нестерпимо! Страшная стрѣлка все глубже проникала въ мою душу, взволнованную и растерянную среди столькихъ сильныхъ для меня ощущеній въ эти дни.
Я хотѣлъ бы отвѣтить ей что-нибудь благоразумное, но благоразумнаго не нашлось у меня ничего; и я сказалъ только на это вздыхая:
— И я тебя сегодня очень полюбилъ, моя душенька.
Вдругъ приподнялся занавѣсъ на дверяхъ, и вошелъ Благовъ.
Мы оба молча и тихо поднялись съ дивана. Но у меня дрожали ноги, и я не видалъ отъ страха и стыда, что́ выразило лицо грознаго моего покровителя.
Я слышалъ только голосъ его, какъ всегда спокойный, какъ всегда тихо-повелительный и скорѣй ласковый на этотъ разъ, чѣмъ гнѣвный.
— Зельха́! — сказалъ онъ ей. — Иди скорѣе, тебя всѣ ждутъ. Танцуй еще разъ.
А мнѣ онъ ничего не сказалъ. О! лучше бы онъ скорѣе сказалъ мнѣ что-нибудь укоряющее… Онъ пропустилъ ее въ дверь прежде себя. Занавѣсъ запахнулся за ними, и я остался одинъ, мгновенно отрезвленный раскаяніемъ и страхомъ.
Я не вышелъ болѣе никуда изъ моей комнаты.
Я сидѣлъ и твердилъ себѣ: «Боже! Что́ сдѣлалъ я, окаянный! Маменька моя милая, пожалѣй меня глупаго, одинокаго на чужбинѣ!.. Если онъ соперникъ мнѣ, какъ говоритъ Бостанджи-Оглу, онъ возненавидитъ и прогонитъ меня. Если это неправда, если онъ ни въ чемъ не повиненъ, онъ можетъ быть тоже прогонитъ меня завтра какъ развращеннаго юношу изъ жилища своего и скажетъ отцу моему всю правду!»